Книга: Кох Г. «Ужин». Кох ужин книга


Книга: Герман Кох. Ужин

Вот уж книга так книга, действительно рекомендую к прочтению, так сказать, билль о нравах. Читается в один присест, как хороший ужин в дорогом ресторане: ничего лишнего, гармония в каждом кусочке и приятное послевкусие. Кох вскрывает нутро благополучной и толерантной Европы как клешню лобстера с обложки и препарирует его с хирургической точностью, раскладывая на составляющие, и складывая эти волокна в голову читателю в строго определенном порядке, позволяющем каждому сделать выводы, исходя из своей мировоззренческой концепции. Сугубо личные впечатления (прочитала несколько рецензий и поняла, что другие трактуют смысл несколько иначе, согласно своим парадигмам мышления): четверка героев, встретившихся за ужином, оттягивает момент откровенного разговора, способного разрушить обе семьи. Бывший учитель истории Паул, его брат - кандидат в премьер-министры Серж, жена Паула Клэр, перенесшая несколько тяжелых операций, и жена Сержа Бабетта, добропорядочная супруга политика, тяготящаяся семейной жизнью. У семей на двоих четверо детей: у историка с женой сын Мишел, у политика с супругой свои сын и дочь и приемный чернокожий мальчик из Буркина-Фасо. После обмена любезностями сквозь зубы речь заходит о расизме, о том, что выписывать в СМИ и кинематографе черных такими же как белых - это расизм, и обсуждается фильм "Угадай, кто придет к обеду?". Герои спорят - поднимается извечная дилемма мультикультурализма: или впускать чужаков в свою страну и мириться с тем, что они носители иной культуры, или насильно интегрировать приезжих в общество коренных. Ситуация усугубляется еще тем, что в семье политика подобная интеграция таки имеет место, но политик с пеной у рта отстаивает мультикультурализм. И тут же хлестко: "В передаче рассказывалось о гомосексуалистах. Интервьюировали какую-то женщину, которая соседствовала с двумя молодыми геями; они жили в квартире на верхнем этаже и иногда приглядывали за ее кошками. «Милейшие юноши!» — восхищалась женщина. То есть она имела в виду, что хоть соседи и были педиками, но тот факт, что они заботились о ее питомцах, доказывал их принадлежность к нормальным людям. Женщина самодовольно улыбалась, ведь отныне все знали об ее толерантности. О том, что она считала своих соседей милейшими юношами, пускай они и вытворяли друг с другом всякие непристойные вещи. Вещи, по сути, достойные порицания, нездоровые и противоестественные. Сплошное извращение, короче говоря, единственным оправданием которому служила бескорыстная забота об ее кошках. Чтобы вникнуть в смысл слов этой женщины, следует рассмотреть ситуацию с другой стороны. Если бы двое милейших гомосексуалов не приходили кормить ее кошек, а, напротив, обстреливали их камнями или бросали им с балкона отравленные свиные обрезки, то она считала бы их обычными грязными педерастами. Вот что, по-моему, хотела сказать Клэр, рассказывая о фильме «Угадай, кто придет к обеду»: то, что дружелюбный Сидни Пуатье был таким же «милейшим юношей». Что режиссер фильма ничем не отличается от той женщины из телевизионной передачи. Вообще-то Сидни Пуатье играет образцового негра. Он должен служить примером для других проблемных и докучливых негров. Опасных негров, грабителей, насильников и наркодельцов. Пусть и они напялят на себя такой же красивый костюм, как у Сидни, и будут вести себя как идеальные зятья, тогда мы, белые, заключим их в объятия". Но тут же сцена сменяетя другой: загородными пасторальными домиками на Дордони, где французские фермеры одной рукой впаривают зажиточным голландцам продукты втридорога, а другой рисуют на их домах надписи в духе: "Проваливайте домой" - ксенофобию не изжить, любой народ вещь в себе, и все чуждое на подсознании воспринимается враждебным, слишком много войн и противоречий каждый народ пережил на протяжении веков, и историческая память нации вписана на генетическом уровне. И вот, исподволь и в процессе перемены блюд, каждая из которых сопровождается помпезным ритуалом, герой сначала воспоминаниями, а потом уже и открыто в разговоре подводит к основной проблеме романа: подростковой жестокости. Суть в том, что сыновья под хмельком захотели снять в банкомате денег на догонку, а в стеклянной кабинке заснула бомжиха со своим скарбом, источающая миазмы зловония. Когда парни сначала вежливо попросили ее покинуть помещение (таки находиться там было невозможно, ибо дышать ну совсем нечем), та покрыла их потоком брани и послала в пешее эротическое. Парни, под хмельком же, возмутились и принялись обкидывать бомжиху мусором, но так вышло, что не рассчитали технику безопасности. Как водится, нынче все снимают на телефоны: убийства, аварии, искореженные тела, избиения, приступы на улице... Неизвестно, что произойдет раньше: оказание первой помощи или постинг видео в соцсеть с гыгыканьем и "эк смотрите как его/ее раскорячило!". И семьи оказываются перед сложнейшей моральной дилеммой: или признаться властям, разрушить будущее детей и политическую карьеру Сержа, или замолчать и пусть все идет своим чередом, о бомжихе скоро все забудут, переключившись на другие инфоповоды, а дети пусть живут со своим грузом, но хоть на свободе. Загвоздка только в том, что детей это происшествие ничему не научило, наоборот, им показалось, что выступать такими "чистильщиками" - это круто и прикольно, и можно стать звездами. Помните недавно нашумевшую историю о гимназистках из Владивостока, жестоко третирующих одноклассниц? Примерно из той же оперы искательницы славы, что и подрастающее поколение у Коха. И, собственно, автор разруливает ситуацию ровно так как надо: и тайное не становится явным, и политик вроде получает свою минуту славы, и права постороннего человека заканчиваются там, где начинается семья. Вот здесь я действительно увидела так нелюбимых мною матерей-тигриц, и мне стало страшно. Каким бы г-- не был их ребенок, они будут покрывать его до последнего и поливать грязью жертв, хоть трава не расти, а мой сыночек все равно умница и молодец, пусть и убил десяток людей, кто там этих бомжей считает. Родители на полном серьезе обсуждают, а что надо было делать ребятам: молчаливыми терпилами пойти искать другой банкомат, оставив бомжиху лежать в тепле и вонять? Такими темпами через год в каждом банкомате будет по бомжу. Тем более, они ж сначала интеллигентно попросили, а кидаться мусором начали уже в ответ на оскорбления... Оправдание найдется всему, особенно если преступник твой ребенок. В тему еды и ужинов в ресторанах вспомнилось мне: как-то задалась вопросом, почему в ресторанах детское меню всегда какое-нибудь вредное и фастфудное типа наггетсов, сырных палочек, картошки-фри и макарон с мясными шариками. Мать семилетнего ребенка тут же дала мне ответ: из соображений безопасности, потому что срок хранения этих продуктов дольше, а еда для детей по госту выкидывается на 30% раньше взрослой - рестораны перестраховываются. Потому что взрослый, если сожрет несвежий салатик, вытошнится и забудет, а если не дай бог отравится ребенок, мамаша разнесет весь ресторан с их салатиками. Так что пущай лучше травятся недокурицей в наггетсах, чем теоретически нарываются на рыбу второй свежести. Вот и здесь примерно так: лучше пусть набивают шишки на улице, пусть и ценой жизни и здоровья других людей, чем отвечают за свои поступки по-честному. Собственно, я понимаю, почему у Паула вырос такой ребенок. Автор оправдывает социопатией, что, мол, если бы в 60е, когда родился сам Паул, умели проводить диагностику околоплодных вод, врачи предупредили бы его мать, что плод в группе риска, но тогда они не знали, как это делается и что это за расстройство. Причем все считали социопатов нормальными людьми, но пусть со странностями, а у кого их нет - но как только болезнь обрела название, тут же стала показанием для аборта, а у уже рожденного человека - поводом выписать ему рецепт на толпу таблеток и тем самым поддержать глобальную фармацевтику. Вот пара цитат из Паула: "Можно задаться вопросом, сколько людей сейчас населяло бы нашу планету, не случись Вторая мировая война, — сказал я, выписывая на доске число 55 000 000. — Если бы все просто продолжали заниматься любовью. Подсчитайте-ка к следующему уроку." "Ничего такого из ряда вон я не сказал. Я предложил им решить простые арифметические задачки. Сколько подлецов приходится на сотню честных граждан? Сколько отцов орет на своих детей? У скольких придурков воняет изо рта? Сколько бездельников всю жизнь сетуют на то, что с ними якобы поступили несправедливо? Оглянитесь вокруг, сказал я. Скольких своих одноклассников вы не хотели бы больше видеть завтра в этом классе? Вспомните своих родственников, надоедливого дядю с его пустой болтовней на днях рождения, его сына-кретина, избивающего собственного кота. Подумайте, какое облегчение вы бы испытали (да и не только вы, но и вся ваша семья), если бы этот зануда или его отпрыск подорвались на мине или погибли под авиабомбой. Исчезли бы с лица земли. А теперь представьте себе бесчисленные жертвы всех прошедших до сих пор войн — я не имел в виду лишь Вторую мировую, я часто привожу ее в пример, потому что эта война производит на школьников наибольшее впечатление, — и подумайте о тысячах, может, десятках тысяч мертвых, совершенно никчемных людей. Даже исключительно с точки зрения статистики, все погибшие не могли быть поголовно героями. Поэтому несправедливость заключается в том, что подлецы наравне с героями причисляются к списку невинных жертв. Что их имена тоже выгравированы на военных памятниках." И одна показательная ситуация (в романе их показывалось несколько): как-то раз восьмилетний сын Паула разбил футбольным мячом витрину магазина Паул с сыном вошли внутрь, чтобы спросить, как возместить ущерб. Но хозяин разразился тирадой в адрес хулиганов, бьющих стекла, и Паул тут же завелся, ответил еще хлеще и схватился за велосипедный насос, готовый врезать им хозяину лавки. Идиотизм? Отнюдь. Паул зашел чисто с утилитарным интересом - отдать деньги. Хозяин хотел услышать хоть полслова извинения - он-то застрахован, ущерб бы возместила страховая. А воспитательный момент нулевой: все имеет свою цену, от всего можно откупиться, папочка защитит. От разбитого стекла до убийства всего семь лет, но папа по-прежнему и откупится, и защитит, да и молчание имеет цену - 3000 евро на новый велик кому-то или человеческая жизнь, а велик можно и себе. Родители все знают, и на все закроют глаза, лишь бы сын был рядом. Пронзительно. Рекомендую

Камилла Милинская0

"Вернемся к собакам: долгие годы хозяин кормит их и ласкает, а они служат ему верой и правдой, но в один прекрасный день хозяин спотыкается на улице и падает, и тут собаки набрасываются на него, вонзают свои зубы ему в горло и загрызают намерть. Иногда еще и разрывают на мелкие кусочки". Это цитата из романа, одно из размышлений бывшего учителя Паула Ломана - размышление абсолютно глупое и ничем не подтвержденное - скажет любой, кто хоть немного знает собак. Из таких вот образных, но при этом ложных пропозиций и вырастает, подобно "Майн Кампфу", эта коховская апология зла. Извиняюсь за напыщенность, но иных слов не подобрать. Да, кстати, Кох, как и Гитлер, хорошо владеет и языком, и умеет писать захватывающе. Не знаю почему, но я обычно с интересом читаю о всяких гадостях и мерзостях. Описание пороков увлекает меня больше, чем описание добродетелей - и, думаю, не только меня. Крамола, бунт, протест во всех возможных формах - это очень интересно. Но здесь мы имеем нечто иное. Не "литературу рассерженных", но "литературу злых". Конечно, можно трактовать текст и таким образом, что рассказчик - это не автор, и мнения их не обязательно совпадают, но тогда возникает вопрос: а где автор? раз своего слова он не имеет, то видимо он должен высказывать свою позицию в виде неких сюжетных околичностей, либо словами других героев, либо еще как-то. Вот, например, через пару глав после этого размышления о собаках можно было бы дать опровержение в виде факта, пусть и не осознанного, но виденного Ломанам. Но этого нет. В книге вообще нет собак. Вспоминается фильм "Брат" ("Не брат, ты мне, гни.."), но в кино, кроме протагониста, был еще и другой герой - "немец". А у Коха этого нет, нет противоположного мнения. Ломана окружает кучка болванов, садистов, отморозков, ничем не лучше его самого. Сам Паул - отвратительный, жестокий и, главное, очень недалекий человек - вступает с нами в беседу, учит нас жить. Порой его еще можно терпеть, порой он просто до головной боли, до тошноты невыносим. Я дочитал книгу, наивно, из последних сил, надясь на добрый финал. Этого нет. Я бы не назвал концовку неожиданной - напротив, она полностью соответствует духу романа. По прочтении "Ужин" оставляет недвусмысленно тошнотворное послевкусие. Такое со мной бывает редко. Видимо, потому что книга по-настоящему омерзительна.

Максим0

dic.academic.ru

Херман Кох Ужин

Герман Кох. Ужин

   Herman Koch   HET DINER    Оригинальное издание опубликовано издательством Ambo | Anthos Uitgevers, Амстердам    © Е.Ассоян, перевод на русский язык, 2013   © 2009 by Herman Koch   © ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2013   Издательство АЗБУКА®    Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.    © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ()

1

   Мы решили встретиться в ресторане. Не буду уточнять в каком, дабы не возбуждать праздное любопытство зевак. Серж забронировал столик. Он всегда все бронирует. В ресторане такого пошиба столик обычно резервируют заранее – месяца за три, или шесть, или восемь, – я сбился со счета. Лично я не имею привычки планировать свой ужин на три месяца вперед, но, очевидно, есть люди, для которых это в порядке вещей. Когда через несколько столетий историки захотят выяснить степень недоразвитости человечества в начале двадцать первого века, им достаточно будет заглянуть в компьютеры так называемых лучших ресторанов. Там хранятся все эти данные. Если в прошлый раз некий господин Л. готов был прождать три месяца, чтобы заполучить столик у окна, то теперь он согласится, пусть и с пятимесячным ожиданием, даже на столик у туалетной двери, – в ресторанах это называется «учетом сведений о клиентах».   Серж никогда не бронирует места за три месяца вперед. Он делает это непосредственно в день ужина, для него это своего рода спорт. Есть рестораны, которые всегда оставляют свободный столик для таких, как Серж Ломан. Этот ресторан не исключение. Интересно, есть ли во всей стране хоть одно заведение, сотрудников которого фамилия Ломан не приводит в экстаз. Само собой, он никогда не звонит лично, а поручает заказ своей секретарше или одному из подчиненных. «Не волнуйся, – сказал он мне по телефону пару дней назад. – Меня там знают. Все будет в ажуре». Я лишь спросил, следует ли нам созвониться и обсудить альтернативный вариант, в случае если ресторан будет забит до отказа. В ответ прозвучало что-то невнятно сочувственное – я прямо видел, как он покачивает головой. Спорт.   Сегодня я не хотел только одного – лицезреть, как владелец ресторана или дежурный метрдотель приветствует Сержа Ломана будто старого знакомого; как официантки провожают его к лучшему столику с видом на сад и как Серж ломает комедию, что его, дескать, не трогают все эти почести, что в глубине души он самый что ни на есть обычный парень и ему гораздо уютнее среди таких же простых людей.   Поэтому я договорился встретиться с ним уже в самом ресторане, а не в кафе на углу, как предложил он. Это кафе посещают в основном простые люди. Я представил себе, как Серж Ломан заходит туда как самый обычный парень, с ухмылкой, призывающей всех как ни в чем не бывало продолжать беседу и не обращать на него внимания. Быть зрителем этой сцены у меня сегодня тоже не было ни малейшего желания.

2

   Поскольку ресторан находится всего в нескольких кварталах от нашего дома, мы решили прогуляться пешком, заглянув по дороге в кафе, в котором я отказался встретиться с Сержем. Я обнял жену за талию, а ее рука забралась мне под пиджак. На фасаде теплым светом горела красно-белая реклама марки пива, которое подается в этом кафе.   – Мы слишком рано, – сказал я. – Точнее, мы неприлично вовремя.   Мою жену (больше не буду ее так называть) зовут Клэр. Родители окрестили ее Мари Клэр, но Клэр не хотела носить имя женского журнала. Иногда я зову ее Мари, чтобы поддразнить. И лишь изредка пользуюсь выражением «моя жена», исключительно в деловых разговорах: «Моя жена не может сейчас подойти к телефону» или «Моя жена уверена, что забронировала номер с видом на море».   В такие вечера, как сегодня, Клэр и я наслаждаемся редкими минутами, которые можем провести вдвоем. Такое чувство, что у нас все еще впереди, что встреча в ресторане – досадная ошибка и что вечер только для нас двоих. Если бы меня попросили описать счастье, то я бы сказал: счастье самодостаточно и не нуждается в свидетелях. «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», – гласит первая фраза романа Толстого «Анна Каренина». От себя я бы еще добавил, что несчастливым семьям, и прежде всего несчастливым супругам в этих семьях, ни за что не справиться с несчастьем в одиночку. Несчастью всегда нужна компания. Несчастье не переносит молчания, особенно неловкого молчания вдвоем.   Получив наше пиво, мы с Клэр улыбнулись друг другу, осознавая, что это лучший момент сегодняшнего вечера, который нам предстоит провести в обществе супругов Ломан, и что начиная с этого мгновения все покатится под гору.   Я вообще не хотел идти в ресторан. Я не любитель ресторанов. Ожидание скорой встречи – это преддверие ада, сама встреча – ад. Все начинается уже с утра перед зеркалом: что надеть, бриться – не бриться. Ведь любой наряд есть некое заявление, будь то рваные джинсы в пятнах или наглаженная рубашка. Однодневная щетина свидетельствует о твоей лени; двухдневная неизбежно наводит на подозрения о смене имиджа; щетина трехдневной и более давности сообщает, что всего лишь шаг отделяет тебя от полной деградации. «С тобой все в порядке? Ты не заболел?» Как ни крути, ты не свободен в своем выборе. Ты бреешься, но ты не свободен. Гладко выбритое лицо – это тоже заявление. Эта встреча для тебя так важна, что ты потрудился побриться, думают окружающие. Побрившись, ты уже, по сути, проиграл со счетом 0:1.   И потом еще Клэр со своими постоянными напоминаниями, как он важен, нынешний вечер. Клэр умнее меня. Я говорю так не из дурацких феминистских соображений, не ради того, чтобы польстить женщинам. Ведь я не утверждаю, что женщины в целом умнее мужчин. Или утонченнее, чутче. Что живут они более полноценной жизнью. Я не болтаю подобного вздора, который на поверку чаще разносят так называемые сентиментальные мужчины, нежели сами женщины.   Клэр просто умнее меня, и я не отрицаю, что мне понадобилось какое-то время, чтобы это признать. В первые годы наших отношений я считал ее смышленой, только и всего, – ровно настолько, насколько это полагается женщине. Ведь с какой-нибудь тупицей я не выдержал бы и месяца. А с Клэр выдержал гораздо дольше. Почти двадцать лет.   Ладно, в общем Клэр умнее меня, но в такие вечера, как сегодняшний, она неизменно нуждается в моем совете: что ей надеть, какие серьги выбрать, как уложить волосы. Серьги для женщины примерно то же самое, что для мужчины бритье: чем торжественней вечер, тем внушительней серьги. У Клэр есть серьги на все случаи жизни. Некоторые скажут, неуверенность в выборе одежде – отнюдь не признак интеллекта. Но я другого мнения. Как раз глупая женщина считает, что разбирается во всем лучше других. «Что мужики в этом понимают?» – думает глупая женщина и в результате делает неверный выбор.   Я пытаюсь представить себе, как Бабетта спрашивает Сержа Ломана, идет ли ей это платье. Не длинновато ли? А туфли с ним сочетаются? Каблук не слишком низкий? Или, наоборот, не чересчур ли высокий?   И здесь возникший передо мной четкий образ начинает расплываться. «Нет, – так и слышу я голос Сержа. – Нормально». Он слушает ее вполуха, ему неинтересно, и, кроме того, даже если его жена наденет не то платье, все мужчины неминуемо свернут себе шеи, когда она будет проходить мимо. Ей все к лицу. Что она там ноет?   Кафе, куда мы забрели, не было модным. Сюда не захаживали гламурные персонажи. «Не крутое», сказал бы Мишел. Здесь преобладали простые смертные разных возрастов, самые обыкновенные люди. Все кафе должны быть такими.   Народу было много. Мы стояли вплотную друг к другу возле двери в мужской туалет. В одной руке Клэр держала пиво, а пальцами другой легонько сжимала мое запястье.   – Не знаю, – сказала она, – но в последнее время Мишел ведет себя как-то странно. Даже не странно, но не так, как всегда. Отчужденно. Ты не заметил?   Мишел – это наш сын. На следующей неделе ему исполнится шестнадцать. Нет, больше у нас детей нет. Не то что мы специально планировали произвести на свет лишь одного ребенка, просто в какой-то момент опоздали со вторым.   – Ты считаешь? – сказал я. – Вполне возможно.   Я не смотрел на Клэр, мы слишком хорошо знаем друг друга, мои глаза выдали бы меня. Поэтому я сделал вид, что гляжу по сторонам, что крайне увлечен болтовней обыкновенных людей в этом кафе. Я радовался, что настоял на своем и что мы договорились с Ломанами встретиться в ресторане, а не здесь.   – Он тебе ничего не говорил? – спросила Клэр. – Вы же ведете с ним чисто мужские беседы. Может, замешана девушка? С тобой ведь ему легче это обсудить.   Дверь мужского туалета распахнулась, и нам пришлось отступить в сторону, почти прижавшись друг к дружке. Стакан Клэр стукнулся о мой.   – Какие-то проблемы с девушками? – повторила она свой вопрос.   Если бы с девушками, подумал я. Как это было бы прекрасно… и вполне нормально… обычные подростковые неурядицы. «Можно Шантал/Мейрел/Роз сегодня у нас переночует?» – «А ее родители в курсе? Если родители Шантал/Мейрел/Роз не возражают, то пожалуйста. Только подумай о… будь осторожен… ну, в общем, сам знаешь, не мне тебя учить. Хорошо? Мишел?»   У нас дома частенько бывали девушки, одна красивей другой, они сидели на диване или за столом и вежливо приветствовали меня, когда я возвращался с работы. «Здравствуйте, господин». – «Обращайся ко мне на «ты» и забудь про «господина». И они обращались ко мне на «ты» и называли меня «Паул». Но через несколько дней снова переходили на «вы».   Иногда они попадали на меня по телефону. Никогда не представлялись, сразу к делу: «Мишел дома?» Спрашивая, не нужно ли что-то передать Мишелу, я зажмуривал глаза и пытался визуализировать обладательницу голоса на другом конце провода. «Нет, не нужно, спасибо. Просто его мобильный был выключен, и я решила позвонить на домашний».   Пару раз по возвращении домой мне казалось, что я им помешал, Мишелу и Шантал/Мейрел/Роз: было похоже, что не так уж невинно они смотрели «Звездную жизнь» по MTV, поскольку, едва заслышав мои шаги, тут же отрывались друг от друга, наспех оправляли одежду и волосы. Особенный румянец на щеках Мишела и слишком разгоряченный его взгляд наводили меня на определенные подозрения.   Но, если честно, я не имел ни малейшего понятия о том, чем они там занимались. Может, между ними вообще ничего не было и все эти прелестные девушки считали Мишела просто хорошим приятелем: симпатичным мальчиком, с которым можно сходить на вечеринку, мальчиком, которому можно доверять.   – Нет, не думаю, что причина в девушке, – сказал я, глядя Клэр прямо в глаза. Гнетущая сторона счастья заключается в том, что ты весь как на ладони. Если я и дальше буду избегать ее взгляда, она точно заподозрит что-то неладное. – Скорее в школе. Только что закончилась зачетная неделя. По-моему, он элементарно устал. Думаю, он недооценил нагрузку.   Убедительно прозвучало? И главное, подкрепил ли я свои доводы уверенным взглядом? Клэр пристально на меня посмотрела, потом поднесла руку к воротнику моей рубашки, будто желая там что-то поправить именно сейчас, пока не поздно, чтобы в ресторане я не выглядел дураком.   Она улыбнулась и положила разведенные пальцы мне на грудь; кончики двух пальцев я ощутил на коже, там, где была расстегнута верхняя пуговица рубашки.   – Может быть, – сказала она. – Только, по-моему, нам надо быть начеку, иначе в какой-то момент он вообще перестанет с нами разговаривать. То есть я имею в виду, что мы к этому привыкнем.   – Конечно. Но в этом возрасте у него есть право на свои маленькие секреты. И нам не стоит его обо всем расспрашивать, если мы не хотим, чтобы он навсегда от нас закрылся.   Я посмотрел Клэр в глаза. «Моя жена, – подумал я в тот момент. – Почему мне нельзя называть ее «моя жена»? Моя жена. – Я обнял ее за талию и притянул к себе. – Пусть хотя бы на сегодняшний вечер. Моя жена и я, – сказал я мысленно. – Моя жена и я хотели бы ознакомиться с винной картой».   – Чему ты улыбаешься? – спросила Клэр. То есть моя жена.   Я бросил взгляд на наши пивные стаканы. Мой был пуст, ее полон на три четверти. Как всегда. Моя жена пила медленнее меня, и за это я тоже ее любил, в этот вечер, возможно, даже больше, чем обычно.   – Просто так, – сказал я. – Я подумал… я подумал о нас.   Все произошло очень быстро: я смотрел на Клэр, свою жену, с любовью, как вдруг глаза застлала влажная пелена.   Но, поскольку ей ни в коем случае нельзя было это видеть, я спрятал лицо в ее волосах. Я еще крепче прижал ее к себе и вдохнул запах шампуня. Шампуня и еще чего-то, чего-то теплого – счастья, наверное.   Как бы сложился наш вечер, если бы всего час тому назад я не поднялся в комнату Мишела?   Как бы сложилась тогда наша дальнейшая жизнь?   Может, тогда волосы моей жены пахли бы просто счастьем, а не воспоминаниями из далекого прошлого, чем-то, что можно потерять в любую секунду?

3

   – Мишел?   Я стоял в дверях его комнаты. Самого Мишела в комнате не было. Или точнее: я знал, что Мишела в комнате не было. Он заклеивал в саду заднюю камеру своего велосипеда.   Я сделал вид, что забыл об этом. Разыграл мизансцену, будто Мишел, по обыкновению, сидит у себя комнате.   – Мишел? – Я постучался в полуоткрытую дверь.   Клэр в это время рылась в шкафу у нас в спальне, ведь через полчаса мы должны были выдвигаться в ресторан; она никак не могла выбрать, что надеть: черную юбку с черными сапогами или черные брюки с кроссовками «DKNY». «Какие серьги? – спросит она меня сейчас. – Эти или те?» Я отвечу, что ей к лицу миниатюрные серьги и что они подходят как к юбке, так и к брюкам.   Тем временем я уже стоял посреди комнаты своего сына. И сразу обнаружил то, что искал.   Я хотел бы подчеркнуть, что никогда не поступал так прежде. Никогда. Когда Мишел переписывался с кем-то, сидя за компьютером, я всегда поворачивался спиной к его рабочему столу, чтобы не смотреть на экран. Я хотел, чтобы по моей позе он убедился: я не шпионю за ним и не подглядываю, что и кому он строчит. Иногда его телефон издавал пищащий звук, похожий на свист флейты Пана и сообщающий о получении эсэмэски. Часто он бросал свой мобильник где попало. Не буду отрицать, что в его отсутствие меня порой распирало любопытство: кто посылает ему сообщения? Однажды, зная, что из спортивной секции сын вернется лишь через час, я стоял и крутил в руках забытый им дома телефон – это был еще его старый «Sony Ericsson», не слайдер. На дисплее под изображением конвертика появилась фраза «Одно новое сообщение». «Не понимаю, что на меня нашло, но я прочел присланное тебе сообщение», – фантазировал я. Остается только гадать, узнал бы Мишел или нет, прочти я на самом деле адресованное ему послание. В любом случае он бы не подал виду, однако начал бы подозревать меня или мать в слежке за ним: царапина, которая со временем разрослась бы в приличную трещину. Жизнь нашей счастливой семьи уже никогда не стала бы прежней.   До его письменного стола у окна было всего лишь несколько шагов. Наклонись я вперед, я бы увидел, как он сидит на террасе перед кухонной дверью и возится с камерой. Подними он глаза, он различил бы силуэт отца в окне своей комнаты.   Я схватил со стола его новенький черный «Samsung» и сдвинул крышку. Я не знал пин-кода и, если бы телефон был выключен, я бы ничего не добился, но на дисплее тут же высветилась расплывчатая фотография логотипа «Nike», скорее всего, с его собственной одежды: кроссовки или черной шапочки, которую он даже летом и даже дома натягивал почти до носа.   Я быстро пробежался по меню, практически идентичном меню в моем телефоне, тоже «Samsung», только модели полугодовой давности и уже поэтому безнадежно устаревшей. Я выбрал рубрику «мои файлы» и нажал на «видео». Быстрее, чем я ожидал, я нашел то, что искал.   Я посмотрел ролик и почувствовал, как холодею. То был холод, сравнимый с холодом от чересчур большой порции мороженого или залпом выпитой ледяной воды.   Это был холод, причиняющий боль – изнутри.   Я прокрутил ролик еще раз, а затем включил продолжение. И увидел, что там было даже больше, но насколько больше, с наскока не оценить.   – Папа?   Голос Мишела доносился снизу, я слышал, как он поднимается по лестнице. Я молниеносно задвинул крышку мобильника и положил его обратно на стол.   – Папа?   Скрыться в спальне, достать из шкафа рубашку или пиджак и усесться перед зеркалом было уже поздно. Мне оставалось лишь как можно беспечнее и убедительнее выйти из комнаты сына – так, как будто я в ней что-то искал.   Как будто я искал Мишела.   – Папа? – Он остановился на последней ступеньке и посмотрел мимо меня внутрь своей комнаты. Потом перевел взгляд на меня. Он был в найковской шапочке, на груди болтался черный айпод-нано на тесьме; на шее наушники: здесь надо отдать ему должное – его не заботил статус, он быстро заменил белые «затычки» обычными наушниками, поскольку в тех лучше звук.   Все счастливые семьи похожи друг на друга, впервые подумалось мне в тот вечер.   – Я искал… – начал я. – Я искал тебя.   Новорожденного Мишела едва выходили. Я довольно часто вспоминал синюшное, сморщенное тельце в кувезе после кесарева сечения: то, что он еще жил, было подарком судьбы, тоже счастьем.   – Я заклеивал велосипедную камеру, – сказал он. – Слушай, ты не знаешь, у нас ниппели нигде не завалялись?   – Ниппели, – повторил я.   Я не из тех, кто сам заделывает велосипедные камеры, меня на пушечный выстрел к ним нельзя подпускать. И все же мой сын вопреки здравому смыслу надеялся, что существует другая версия его отца, осведомленного о том, где лежат ниппели.   – А что ты тут делаешь? – вдруг спросил он. – Ты сказал, что искал меня. Зачем?   Я посмотрел в его ясные глаза под черной шапочкой, его честные глаза, составляющие, как я всегда полагал, важную часть нашего счастья.   – Просто так, – сказал я. – Потому что нигде не мог тебя найти.

4

   Их, разумеется, еще не было.   Чтобы не слишком распространяться о местонахождении ресторана, скажу лишь, что со стороны улицы его загораживают деревья. Мы опаздывали на полчаса и, шествуя ко входу по гравийной дорожке, с обеих сторон освещенной электрическими факелами, обсуждали вероятность хоть разочек прийти позже Ломанов.   – Спорим? – предложил я.   – Зачем? – сказала Клэр. – Их все равно еще нет.   Девушка в черной майке и черном фартуке до лодыжек приняла у нас пальто. Другая девушка в таком же черном облачении изучала книгу заказов, возлежавшую на пюпитре.   Я видел, как она притворяется, будто не знает фамилии Ломан. К тому же притворялась она весьма неестественно.   – Господин Ломан, говорите? – Она подняла бровь и даже не потрудилась скрыть своего разочарования в том, что перед ней стоит не сам Серж Ломан, а абсолютно неизвестная ей парочка.   Я мог бы помочь ей, подсказав, что Серж Ломан вот-вот подъедет, но я этого не сделал.   Пюпитр с книгой заказов заливала светом сверху небольшая медная лампочка в стиле ар-деко, только что не то вошедшего, не то вышедшего из моды. Волосы девушки, такие же черные, как майка и фартук, были собраны в строгий тугой хвост, словно того требовал дизайн ресторана. Девушка, забиравшая у нас пальто, носила точно такой же хвост. Может, тут это своего рода гигиеническое требование, подобно обязательным маскам в операционных. Ресторан гордился тем, что пользовался лишь «органической» продукцией. В меню еще значились блюда из мяса, но только тех животных, у которых была «хорошая жизнь».   Поверх черного хвоста я сумел окинуть беглым взглядом интерьер ресторана, по крайней мере первые два-три столика, которые были отсюда видны. Слева от входа располагалась открытая кухня. Судя по всему, именно в данный момент там что-то фламбировали в сопровождении неизбежного фейерверка из языков пламени и сизого дыма.   Мне захотелось домой; отвращение от мысли о предстоящем вечере стало почти физическим – тошнота, вспотевшие ладони и зарождающаяся головная боль с левой стороны, – однако недостаточным для того, чтобы упасть в обморок или потерять сознание.   Я представил себе, как отреагировали бы девушки в черных фартуках, если бы кто-то из гостей, еще не миновав пюпитра, рухнул бы наземь. Они попытались бы незаметно оттащить меня в гардероб, в любом случае с глаз других посетителей. Скорее всего, меня усадили бы на табуретку за верхней одеждой. Любезно, но решительно предложили бы вызвать мне такси. Которое увезло бы меня отсюда! Прочь! Как было бы замечательно – кардинально изменить ход вечера, оставив Сержа вариться в собственном соку!   Я прокручивал в голове разные сценарии. Мы могли бы вернуться в кафе и заказать там порцию «еды для обычных людей»: свиные ребрышки с жареным картофелем за 11,50, что наверняка не составило бы и десятой доли той суммы, которую мы потратим здесь на человека.   Другим вариантом было возвращение домой: по дороге мы зашли бы в видеотеку и взяли напрокат фильм, который посмотрели бы потом на нашей двуспальной кровати; бокал вина, крекеры, несколько кусочков сыра (придется еще забежать в ночной магазин) – и идеальный вечер нам гарантирован.   Я бы пошел на жертву, мысленно пообещал я себе, и позволил бы Клэр самой выбрать фильм, пусть даже костюмированную драму. «Гордость и предубеждение», «Комната с видом», «Убийство в Восточном экспрессе» или что-то в этом духе.   Да, можно сказаться больным и пойти домой. Но вместо этого я изрек:   – Серж Ломан, столик с видом на сад.   Девушка оторвалась от изучения книги заказов и уставилась на меня.   – Но вы же не Ломан, – констатировала она не моргнув глазом.   В тот момент я проклял все: ресторан, девушек в черных фартуках, заведомо испорченный вечер, но больше всего в тот момент я ненавидел Сержа и этот ужин, на котором он настаивал громче всех и на который не удосужился явиться вовремя. Пунктуальность была не в его стиле; в провинциальных городках его всегда ждали избиратели – занятого Сержа Ломана постоянно что-то задерживало, затянувшееся совещание в другом городе, например; а сейчас он стоял в пробке, хотя ни разу в жизни не сидел за рулем; нет, вести машину было пустой тратой времени для столь талантливого человека, как Серж, – ее вел шофер, а Серж посвящал свои драгоценные минуты ознакомлению с важными документами.   – Он самый, – сказал я. – Моя фамилия Ломан.   Я пристально смотрел на девушку, которая, на сей раз лихорадочно захлопав глазами, уже открыла рот, чтобы произнести следующую фразу. Настал момент моей победы, только победа эта имела привкус поражения.   – Я его брат, – уточнил я.

5

   – В качестве аперитива от заведения у нас сегодня розовое шампанское.   Метрдотель, или главный официант, или распорядитель (не знаю, как положено называть эту категорию служащих в ресторанах подобного класса), был одет в светло-зеленый костюм-тройку в тонкую голубую полоску, из нагрудного кармана виднелся уголок голубого носового платка.   У него был тихий голос, даже слишком тихий, практически тонущий в общем гуле; очутившись за столиком (с видом на сад! я оказался прав!), мы сразу заметили, что с акустикой тут что-то странное – приходилось говорить громче обычного, иначе слова уносились к высокому стеклянному потолку. Я бы даже сказал, нелепо высокому, не знай я о прежнем предназначении этого здания. Где-то прочел, что раньше здесь располагалась то ли молочная фабрика, то ли канализационная насосная станция.   Мизинцем метрдотель указывал на какой-то предмет на нашем столике. На свечку, сначала подумал я, – на всех столах вместо свечей в высоких подсвечниках мигали крошечные плоские свечки-таблетки. Но мизинец был направлен на плошку с оливками, очевидно только что поданную официантом. Во всяком случае, я не помнил, чтобы она там стояла, когда метрдотель выдвигал для нас стулья. Когда он успел ее принести? Меня охватил краткий, но сокрушительный приступ паники. В последнее время со мной часто такое случалось, когда вдруг из времени выпадали целые куски, образуя пустоты, внутри которых меня, скорее всего, не существовало.   – Это греческие оливки с Пелопоннеса, спрыснутые оливковым экстра-класса маслом первого отжима из Северной Сардинии и сдобренные розмарином из…   Тут метрдотель склонился над столом, но слышимость от этого не улучшилась; конец фразы вообще пропал, в результате чего происхождение розмарина так и осталось для нас загадкой. Хотя, по мне, подобная информация вообще никому не нужна, мне все равно, вырос ли розмарин в Рурской области или в Арденнах. Не слишком ли много слов ради несчастной плошки оливок?   Вдобавок еще этот мизинец. Почему обязательно пускать в ход мизинец? Это что, признак хорошего тона? Может, это сочетается с костюмом в тонкую голубую полоску, так же как торчащий из кармана голубой платок? Или он просто что-то скрывает? Ведь мы не удостоились вида других его пальцев, которые метрдотель сложил в кулак, – может, они покрыты грибковой экземой, симптомом неизлечимой болезни?

thelib.ru

Книга: Кох Г.. Ужин

Герман КохУжин""Ужин" можно было бы снабдить подзаголовком "А на что готов ты, чтобы защитить тех, кого любишь?". Но книга далеко не только об этом. Она - о самой природе зла и о том, в какой мере родители… — Азбука, Иностранка, (формат: 115x200, 320 стр.) Азбука-бестселлер Подробнее...2013212бумажная книга
УжинПища, которую мы потребляем, должна быть не только питательной, но и вкусной. Немаловажное значение при организации семейного питания имеет и режим принятия пищи. Всем известно, что организовывая… — АСТ Харвест Мн, (формат: Твердая глянцевая, 160 стр.) Подробнее...2005286бумажная книга
УжинЧто приготовить на ужин? Как подать то или иное блюдо? Что надо сделать, чтобы ужин был вкусным и в то же время полезным? Ответы на эти и многие другие вопросы вы найдете в книге, которую держите в… — АСТ Харвест Мн, (формат: Твердая глянцевая, 256 стр.) Подробнее...2005378бумажная книга
УжинНабор Ужин Sylvanian Families понравится всем любителям историй о волшебной стране и её жителях. Особенности: Этот игровой набор состоит из приборов и посуды для сервировки стола, графина… — (формат: Твердая глянцевая, 160 стр.) Подробнее...779бумажная книга
Кох Г.УжинСюжет романа популярного голландского писателя и журналиста Германа Коха 171;Ужин 187;, поначалу кажущийся незатейливым, заключен в жесткие временные рамки: это всего лишь один вечер в… — Азбука, (формат: Твердая глянцевая, 160 стр.) Азбука - бестселлер Подробнее...2018290бумажная книга
Кох Г.УжинСюжет романа популярного голландского писателя и журналиста Германа Коха «Ужин», поначалу кажущийся незатейливым, заключен в жесткие временные рамки: это всего лишь один вечер в фешенебельном… — Азбука СПб, (формат: Суперобложка, 320 стр.) Подробнее...2017330бумажная книга
Герман КохУжинСюжет романа популярного голландского писателя и журналиста Германа Коха"Ужин", поначалу кажущийся незатейливым, заключен в жесткие временные рамки: это всего лишь один вечер в фешенебельном ресторане — (формат: 84x100/32 (125x205мм), 320 стр.) Азбука-бестселлер Подробнее...2017142бумажная книга
УжинСюжет романа популярного голландского писателя и журналиста Германа Коха «Ужин», поначалу кажущийся незатейливым, заключен в жесткие временные рамки: это всего лишь один — (формат: 84x100/32 (125x205мм), 320 стр.) Подробнее...310бумажная книга
Герман КохУжинРоман популярного голландского писателя и журналиста Германа Коха в 2009 году удостоился в Нидерландах «Читательской премии». С тех пор он был переведен на два с лишним десятка языков и принес автору… — Азбука-Аттикус, электронная книга Подробнее...2013199электронная книга
Кох Г.УжинРоман популярного голландского писателя и журналиста Хермана Коха в 2009 году удостоился в Нидерландах «Читательской премии». С тех пор он был переведен на два с лишним десятка языков и принес автору… — Азбука, Азбука - бестселлер Подробнее...2014255бумажная книга
Кох Г.УжинРоман популярного голландского писателя и журналиста Хермана Коха в 2009 году удостоился в Нидерландах «Читательской премии». С тех пор он был переведен на два с лишним десятка языков и принес автору… — Азбука, The Big Book (мягкая обложка) Подробнее...2018129бумажная книга
Герман КохУжинРоман популярного голландского писателя и журналиста Германа Коха в 2009 году удостоился в Нидерландах «Читательской премии». С тех пор он был переведен на два с лишним десятка языков и принес автору… — Азбука-Аттикус, (формат: 115x200, 320 стр.) Подробнее...2013бумажная книга
Герман КохУжинОт издателя:Роман популярного голландского писателя и журналиста Хермана Коха в 2009 году удостоился в Нидерландах «Читательской премии» — (формат: 84х100/32 (120х200 мм), 320стр. стр.) Азбука-бестселлер Подробнее...2013105бумажная книга
Герман КохУжинРоман популярного голландского писателя и журналиста Германа Коха в 2009 году удостоился в Нидерландах«Читательской премии&raquo — (формат: 75x100/32 (120x185мм), 320стр. стр.) Подробнее...201479бумажная книга
Герман КохУжинРоман популярного голландского писателя и журналиста Германа Коха в 2009 году удостоился в Нидерландах «Читательской премии». С тех пор он был переведен на два с лишним десятка языков и принес автору… — Азбука-Аттикус, (формат: 75x100/32 (120x185мм), 320стр. стр.) аудиокнига можно скачать Подробнее...2013299аудиокнига

dic.academic.ru