Царь Дмитрий (Лжедмитрий I) около 1581-1606. Лжедмитрий не спал после обеда


Смутное время в Москве. В 1611-12 годах Москва была сплошным полем боя...

А написал этот очерк мой любимец Александр Можаев.

Четвертое ноября — праздник, как водится, неоднозначный. Кто празднует Казанскую, а кто посещает своеобразные массовые шествия. Сеанс воспоминаний о кровавых событиях 400-летней давности в такой день, как ни крути, не слишком уместен. Зато 5 ноября — тоже годовщина: в этот день польские паны подписали капитуляцию, а 6-го окончательно освободили Кремль.

В Москве юбилей окончания Смуты отпраздновали открытием памятника у Ростокинского акведука (СВАО), на месте лагеря бойцов Второго ополчения. Хорошо, но мало: в центре столицы нет ни пяди земли, не залитой, как говорится, по щиколотку русской и зарубежной кровью в годы Смутного времени.

Смутное время является смутным не только в плане тотального помутнения умов и нравов, но и в плане краеведческом — чорт ногу сломит во всех этих номерных государях и труднопроизносимых гетманах, в кровавой чехарде перемещений боевых бригад по карте города. Нанести все адреса Смуты на городскую карту — задача отдельной диссертации, попытаемся выбрать самые колоритные жанровые сцены.

Но для начала надо набросать общую канву событий. Как известно, поводом для тотального мордобоя, растянувшегося на десятилетия, стала загадочная гибель наследника трона. Младший сын Ивана Грозного, восьмилетний царевич Дмитрий, погиб в городе Угличе 15 мая 1591 года. Смерть царевича стала настоящим проклятьем России. Можно долго гадать, за что именно: то ли за грехи папы-тирана, то ли за его темное происхождение — молва поминала Грозного и бастардом, и плодом колдовства злых чухонских волшебниц. В русской истории все так запутано, что очевидным первоисточником всех бед, и прошлых, и нынешних, можно считать лишь грех Адама.

Детективы последующих веков многажды разбирали обстоятельства угличского дела и пришли к более-менее единодушному заключению, что царевич погиб в результате несчастного случая. Годунов в данном случае оказался в прикупе не нарочно. Тем не менее, в фундамент интриги Смутного времени положено (как тогда считали) детоубийство или (как это теперь называется) медийное манипулирование кровавыми мальчиками.

В 1604 году, на волне наводнивших страну слухов о том, что царевич таки жив, в Россию вторгается польско-казачье войско п/у Лжедмитрия Первого (он же Григорий Отрепьев). Весной 1605-го, в разгар войны, умирает царь Борис Годунов, и армия немедленно берет сторону Лжедмитрия. Самозванец радостно входит в Москву.

Географическая отправная точка всех несчастий — Президентский корпус Кремля, вернее, стоявший на его месте Чудов монастырь, беглым монахом которого, вероятно, являлся Отрепьев. Григорий начал отождествлять себя с последним Рюриковичем в 1603 году, будучи с неофициальным визитом в Польше. Отождествлял, как видно, успешно — не прошло и двух лет, как он уже прибыл в Москву, наследовать престол.

Прибыл он с юга, из Серпухова, поэтому первыми его встретили Серпуховские ворота — ну, вы знаете, напротив МакДональдса, там еще рядом метро «Добрынинская». Очевидец описывал это судьбоносное событие так: «В тот день можно было видеть многих отважных героев, большую пышность и роскошь. Длинные широкие улицы были так полны народу, что ни клочка земли не видать было. Крыши домов, а также колоколен и торговых рядов были так полны людьми, что издали казалось, что это роятся пчелы».

Описываемая длинная улица — Ордынка. Процессия переходит реку по тогда еще наплавному Москворецкому мосту и через Водяные ворота Китай-города въезжает на Васильевский спуск. В этот миг «поднялся сильный вихрь, и, хотя в остальном стояла хорошая погода, ветер так погнал пыль, что невозможно было открыть глаза. Русские очень испугались…». Следующей весной, при въезде в Москву Марины Мнишек, по дороге с Никитской к Воскресенскому мосту пыльное знамение повторилось вновь.

Через 11 месяцев в Москве вспыхнет бунт, Лжедмитрий будет убит и объявлен своевременно выявленным антихристом. Но эти одиннадцать московских месяцев были для Лжедмитрия славным временем — короновался, женился на польской барыне Маринке, построил себе в Кремле роскошный дворец «на польский манер». Собственно, этот манер его и сгубил — русский царь упрямо не хотел ассимилироваться и вообще расслабился. Не ходил в баню, не спал после обеда, не растил бороду, не блюл посты, всё пиры да охота — хорошо быть русским царем! Ходил по дворцу без свиты, на улицах не брезговал заговаривать с простолюдинами. Многое могло бы сойти с рук, кроме одного — панский наймит проявлял крайне подозрительную склонность к раннебарочной, ети ее, музыкальной культуре. А у нас такого не прощают: «Войско бунтует, говорят, царь — ненастоящий!!».

По городу ходили слухи о мятеже, готовящимся братьями Шуйскими, но Лжедмитрий не придавал им должного значения. Лишь услыхав на рассвете вопли кровожадной толпы, Гришка выпрыгнул в окно второго этажа. Этажи тогда были не чета нынешним — расшибся, повредил ногу. Это произошло на южном склоне Боровицкого холма, ниже нынешнего Большого дворца — здесь находился Запасный дворец, на сводах которого самозванец и выстроил свои хоромы, в народе прозванные Блудничьими.

Стрельцы мигом спровадили его на боярский суд, к руинам разрушенного Лжедмитрием жилого Годуновского терема (судя по всему, сейчас это огороженный проезд между БКД и Оружейной палатой). Суд был скор: единогласно постановили, что Гришка «осмелился присвоить себе царство, самое могущественное в мире христианском». Приговор высокородные судьи исполнили сами: боярин Волохин выстрелил из лука, остальные добили мечами. Привязав тело веревкой за шею, поволокли на Торг, Красную площадь. По дороге остановились у Вознесенского монастыря, вывели из келий вдовствующую царицу Марфу, мать убиенного в Угличе царевича, и потребовали высказать личное мнение — «истинный ли этот ее сын». Она долго молчала, а потом дрожащим голосом произнесла: «Вам виднее».

Тело бросили на Лобном месте, где всячески изгалялись над ним в течение трех дней. Хоронили тоже весело, с приключеньями. Вывезли за город, закопали на убогом кладбище, но в народе пошел слух, что ночами над могилой появляются «какие-то огни». Вырыли, с прибаутками прокатили через весь город на телеге и вывезли вон теми же Серпуховскими воротами, какими недавно он входил в столицу под общее ликованье. И, привязав к столбу, сожгли — ну, там же, у МакДональдса. А прах зарядили в пушки и отправили по ветру.

По Москве тем временем шли страшные польские погромы, которые некий мудрый наблюдатель назвал «неожиданным бешенством госпожи Судьбы». Первый удар приняла Маринкина свита, квартировавшая на Никитской улице. С особым рвением толпа разделалась с ненавистными барочно-польскими музыкантами — «и этих потешников не пощадили…»

На царство «выкликнут» Василий Шуйский, но развеять поселившуюся в умах Смуту сложней, чем прах самозванца. Вновь пошли разговоры о том, что изуродованное, да еще прикрытое шутовской маской тело на Лобном месте принадлежало не Дмитрию, а что истинный-то царь Дмитрий Иоаннович снова ушел лесом и еще ух как вернется.

В 1606 году, в целях пресечения кривотолков, Шуйский велел перенести мощи погибшего 15 лет назад царевича из Углича в Москву. Мощи, заметьте, совершенно нетленные (пошли слухи, что в гробу находилось тело похожего ребенка, может быть, нарочно убиенного). Встреча траурной процессии произошла в Тайнинском — бывшее село на окраине Мытищ, его церковь хорошо видна с Кольцевой автодороги. Здесь гроб был открыт, и на опознание опять вызвали несчастную мать. На этот раз она не смогла произнести ни слова. Потом, при перезахоронении тела в Архангельском соборе, Марфа все же публично поддержала текущую версию, но ситуацию это уже не спасло.

В том же 1606-м к общему хаосу подключился крестьянский герой Иван Болотников в самопровозглашенной должности воеводы условного «царевича Дмитрия». Но Василий Шуйский, хоть и не с первой попытки, в 1607-м с Болотниковым разобрался в традициях времени: пленили, ослепили, утопили.

В 1608 году к Москве подступил Матвей Верёвкин — Лжедмитрий Второй, выдающий себя за спасшегося Лжедмитрия Первого, впоследствии более известный под творческим псевдонимом Тушинского вора. Взять город штурмом ему не удалось — отряды Шуйского и нового самозванца дефилировали на просторах подмосковных лугов от Химок до метро «Краснопресненская», дважды крепко сошедшись на Ходынском поле (не менее 14000 погибших). Лжедмитрий Веревкин решил обождать и разбил лагерь у стрелки Москвы-реки и Сходни.

Лагерь просуществовал почти два года и был не палаточным городком, а полноценным городом, с надежным бревенчатым острогом и глубокими рвами, с площадями и улицами — предполагают, что размерами он был почти равен Кремлю. Тушинские краеведы до сих пор спорят о его точном местонахождении. Археологи работали здесь только однажды, в 1898 году, при строительстве Рижской железной дороги. Наверняка можно говорить о том, что сейчас на месте «теневой столицы» Смутного времени находится 15-й автобусный парк. Но может статься, что над ее останками воздвигся и хлебобулочный комбинат, и 13-й микрорайон Тушино, и окружной центр кинологической службы МВД, и даже ручная автомойка. Дико обидно, что исторические адреса такого уровня не то что не обозначены, но даже толком не локализованы на карте современного города.

В 1609 году тушинская банда, узнав о союзе русских со шведами, снялась с якоря «скорым обычаем». На Москву движется войско польского короля Сигизмунда. Измученная столица соглашается променять Шуйского на мир с Польшей, низлагает его, и 27 августа присягает на верность польскому королевичу Владиславу. Результатом всего этого хаоса стало бархатное покорение города Речью Посполитой. Поляки снова вошли в Кремль — на этот раз без единого выстрела. Однако Москва скоро об этом пожалела.

Поляки принялись грабить, хамить, курить в храмах и портить девок. Впрочем, до полного беспредела обычно не доходило, беспредельщики наказывались со всей строгостью. Вот, например, картинка, навевающая сложные исторические ассоциации: некто дворянин Блинский, напившись пьян, открыл стрельбу по иконе Богородицы у Сретенских ворот. Московиты возмутились и стали яростно жаловаться польской администрации. Во избежание развития скандала, трагически протрезвевшего Блинского «привели к упомянутым воротам, отрубили на плахе обе руки и прибили их к стене под образом святой Марии, потом провели его через эти же ворота и сожгли в пепел на площади…». За такой сюжет НТВ бы удавился. Речь идет, кстати, о той площади, где теперь стоит памятник девушке Крупской.

Тем временем патриарх Гермоген освободил народ от присяги польскому королю, инициированной боярами — в воздухе пахло грозою. Поводом для кровопролития послужила ссора между поляками и москалями, произошедшая в марте 1611-го, то ли на Красной, то ли на пресловутой Болотной площади. Город вскипел, интервенты выскочили из Кремля и порубили еще около 7000 горожан. Как писали позже поляки: «без согласия богатых хороших людей было учинено восстание глупыми и пьяными холопами».

«Глупые холопы» рыли рвы и ставили баррикады, польская конница не могла пробиться на Покровку, Москва была зажжена в шести местах и выгорела «от Арбата до Кулишек»: «Пожар был так лют, а горевшие домы имели такой страшный вид и такое испускали зловоние, что Москву можно было уподобить только аду». Улицы и базар (Красная площадь) «были устланы мертвыми, так что негде было ступить».

Вся Москва была опустошена, «и был плач, рыдание велие и вопль мног». Но к городу уже подходило ополчение Прокопия Ляпунова, некогда переметнувшегося от Болотникова к Шуйским. Закипели уличные бои, а на Лубянке (против «Седьмого континента») занял оборону князь Пожарский. Занял прямо у ворот собственного двора — нынешний бесхозный №14. Этот дом (одновременно один из главных адресов Москвы 1812-го) встретил двойной юбилей, осыпаясь фасадами, затянутыми в строительную сетку. Он еще не был предметом профессионального изучения, поэтому неизвестно, что в нем сохранилось от самого Пожарского. Но есть данные, что в левой части дома таятся некие древние части.

В 1611-12 годах Москва была сплошным полем боя. Собственно, от города мало что оставалось: поляки удерживали Кремль и Китай-город, а вокруг простирались «грязь и пепел», средь которых торчали остовы погорелых и разграбленных храмов (сейчас в Белом городе сохранились четыре из них). Основной удар приняли городские стены, тогда завязанные в единый оборонный узел — верхом можно было пройти от Кремля вдоль всего (нынешнего) Бульварного кольца. По ночам русские делали вылазки, шепотом подтаскивали приставные лестницы, забрасывались на стены под огнем мушкетеров. Археологи закладывали немногочисленные шурфы в бывшем китайгородском рву у Политехнического музея — говорят, что он по сю пору полон оружием и доспехами.

По нескольку раз переходили из рук в руки многие башни и ворота Белого города, а Семиверхую башню, стоявшую на углу набережной и Соймоновского проезда, поляки неспроста прозвали Чертовой кухней: москвичи подожгли ее пороховой погреб, когда в башне находилось 300 оборонявшихся поляков. «Пламя охватило все здание, оставалось одно средство: спускаться по веревке к реке. Хотя и там смерть была перед глазами, ибо лишь кто спускался на землю, москвитяне тотчас рассекали его, но наши хотели лучше умереть под саблею, чем в огне».

Все могло бы закончиться в 1611-м — победа первых народных ополченцев казалась близкой. Но все рухнуло из-за свары руководителей, Ляпунов был убит. Лишь в августе следующего, 1612 года к городу подошло Второе ополчение князя Пожарского. Ставкой князя стал острог на Остоженке, у церкви Ильи Обыденного. На помощь осажденным подоспел пан Ходкевич, встретившийся с Пожарским за Арбатскими воротами. Это была не просто стычка, но долгая, семичасовая битва с конницей и рукопашной… Многие ли москвичи и гости столицы, проходящие Арбатом, памятуют, что он — суть еще одно поле русской славы?

Несколько дней бои шли по всему городу: немало героев полегло на Пушкинской площади, ареной ожесточенных сражений стали укрепленные остроги на Балчуге, а также в окрестностях Климентовского переулка (вероятно, каменные ядра, найденные в Кадашах и хранящиеся теперь в притворе Воскресенской церкви, являются артефактами того времени).

В итоге русские выжгли принадлежавший врагам Китай-город, «кинув извне огненный снаряд», и заперли поляков в кремлевских стенах. Осада продолжалась до конца октября. Поляки отказывались сдаваться и сдавать награбленное, а голод тем временем стал чудовищным. Сидели, обложившись сокровищами царей, палили по русским из мушкетов крупным жемчугом, но — «хотя золото и драгоценные камни имеют замечательные свойства, они не могут насытить голодный желудок». Известна история о двух родовитых панах, которые дрались из-за жмурика на дуэли: один обосновывал свои притязания тем, что покойный был в его подчинении, другой — тем, что приходился ему дальним родственником.

Результат очевиден: ровно четыре века назад поляки, излившиеся из Кремля через Троицкие ворота, подписали капитуляцию. На этом бы месте поздравить всех с долгожданной победой и сказать: хорошо, что хорошо кончается. Но это, к сожалению, был еще не конец. Смутное время на то и смутное, что до сих пор непонятно, какой год или событие считать его окончанием. Интересно, что 1612-й как окончательный и победный никто, кроме официальных лиц, всерьез не рассматривает: 4 ноября 1612 года Второе народное ополчение освободило только Москву и прилегающие территории. Чехарда царей и претендентов прекратилась в 1613-м избранием на царство Михаила Романова. Но поляки и литовцы продолжали разорять русские земли до 1618 года, когда обескровленная Русь была вынуждена принять унизительные условия Деулинского перемирия с Речью Посполитой — именно по этому договору к полякам отошел, например, Смоленск. Территории, потерянные Россией в результате событий Смутного времени, удалось вернуть только в середине XVII века, да и то «повезло» — Польша, втянутая в европейскую Тридцатилетнюю войну, не смогла удержать «русский трофей».

Но вернемся, еще ненадолго, к судьбе непосредственных участников русской Смуты. Маринка Мнишекова, бывшая русская царица, жена первого Лжедмитрия, будучи унаследована Вторым, в 1611-м имела несчастье родить от него сына. Случилось это уже после смерти Веревкина, зарубленного собственными же коллегами по соображениям личной неприязни.

Смута была готова сделать новый виток — Калуга, Казань и Вятка уже признали младенца законным наследником. Но в ноябре 1614-го первый Романов, государь Михаил Федорович, которому в ту пору было семнадцать лет, закрыл тему самым решительным образом. Трехлетний Ворёнок был публично повешен у тех же Серпуховских ворот. «В это время была метель и снег бил мальчику по лицу, он несколько раз спрашивал плачущим голосом: «Куда вы несете меня?». Но люди, несшие ребенка, не сделавшего никому вреда, успокаивали его словами, доколе не принесли его (как овечку на заклание) на то место, где стояла виселица…». Ничего личного, только политика.

Когда спустя 300 лет Ленин распоряжался о расстреле царской семьи, он тоже не имел в виду ничего личного. Но даже далекий от мистики человек вздрогнет: начало и конец династии Романовых ознаменованы зверскими детоубийствами, причем в первом случае — публичным.

В 1917 году Максимилиан Волошин написал «Деметриус Император» — страшную поэму о судьбе коллективного «царевича Дмитрия» русской смуты, заканчивающуюся словами: «Так, смущая Русь судьбою дивной, четверть века — мертвый, неизбывный, правил я лихой годиной бед. И опять приду — чрез триста лет»….

mysea.livejournal.com

«Безгосударево время» / Православие.Ru

ЗНАК КОМЕТЫ

Колокольня Ивана ВеликогоКолокольня Ивана Великого В марте 1584 года Иван Грозный, поднявшись на крыльцо Благовещенского собора в Кремле, увидел в небе над Москвой светящуюся крестообразную комету. «Вот знамение моей смерти», – вскричал потрясенный царь. Через несколько дней он умер, отравленный ли приближенными, или пораженный болезнью.

Его наследник царь Федор Иоаннович, последний из Рюриковичей, правил в годы затишья перед бурей, надвигавшейся на Россию. После смерти царя в 1598 году наступило первое трагическое для страны междуцарствие, первое знамение Смуты. Федор Иоаннович все передал своей супруге, царице Ирине, но та категорически отказалась принять власть и удалилась в Новодевичий монастырь, где приняла монашество. Главным претендентом на русский трон оставался ее брат боярин Борис Годунов. Пока народ волновался в ожидании законного государя, боярин жил около Новодевичьего монастыря, ожидая избрания на престол. Став царем, он не забыл дней своих проведенных у стен обители и щедро благоукрасил ее.

Недолгое царствование Бориса Годунова оказалось тяжелым для России. Помимо жестокой борьбы за власть, с ее казнями, ссылками и опалами, страну постиг страшный голод. От сильных дождей хлеб пророс, а рано начавшиеся морозы погубили урожай. Голод в свою очередь вызвал восстания и наводнил страну беглыми холопами и крепостными, которых хозяева просто выгнали, чтобы не кормить. «Разбои великие» учинялись под Москвой, на Калужской, Серпуховской и других крупных дорогах, куда власть периодически высылала карательные отряды. Чтобы дать работу и пищу голодному люду, стекавшемуся в Москву, Борис Годунов устроил свою великую стройку – именно в то время колокольня Ивана Великого была надстроена до 81 метра и стала самым высоким сооружением старой Москвы, получив второе, менее известное прозвище Годунов столп. Конечно же, честолюбивый государь хотел и увековечить свое имя. Под куполом звонницы надпись:«Изволением Святыя Троицы повелением Великого Государя царя и Великого князя Бориса Федоровича всея Руси самодержца и сына его благоверного Великого государя царевича и Великого князя Федора Борисовича всея Руси храм совершен и позлащен во вторыя лето государства их 7108».

Тогда же Москва впервые увидела праздничную иллюминацию. Царь Борис готовил свадьбу дочери Ксении с датским принцем и торжественно встречал жениха в Кремле. Пир был дан в Грановитой палате, а вечером на особых высоких жаровнях разожгли огромные костры, и Москва озарилась светом, как днем — то было самое первое в истории вечернее освещение города.

Уже неслась по истерзанной политические распрями, смутами и голодом Руси молва о чудом спасшемся царевиче Дмитрии. Уже Лжедмитрий I, имевший крепкую поддержку в Польше, приближался к Москве осенью 1604 года. Кем же на самом деле был первый самозванец, беглым монахом Григорием Отрепьевым или другим лицом — историки еще спорят. 13 апреля 1605 года Борис Годунов умер, вероятно, тоже от яда, и новым царем стал его сын Федор. Однако бояре-изменники присягнули на верность Лжедмитрию, назвали его царем русским, и тот отправил в Москву свою «прелесную грамоту» от имени царевича Дмитрия. В начале июня Гаврила Пушкин, предок поэта, зачитал на Лобном месте эту грамоту народу. Всколыхнувшийся, подстрекаемый сторонниками самозванца народ признал его законным царем, мечтая видеть на престоле Богом данного, справедливого государя, способного защитить своих подданных от вельможного произвола и восстановить порядок. В Кремле убили государя Федора Борисовича с матерью, а сестра его Ксения отправилась в Новодевичий монастырь.

ЭРА САМОЗВАНЦЕВ

Лжедмитрий. С изображения Луки КилианаЛжедмитрий. С изображения Луки Килиана 20 июня 1605 года Лжедмитрий, войдя в Москву по Серпуховской дороге, торжественно въехал на Красную площадь. На Лобном месте его всенародно признала своим родным сыном инокиня Марфа (царица Мария Нагая, мать убиенного царевича Дмитрия). Легенда гласит, что когда Лжедмитрий ехал по Красной площади в Кремль, вдруг поднялся страшный вихрь — такой силы, что всадник едва удерживался в седле, — а колокола Софийской церкви в Замоскворечье, что напротив Кремля, зазвонили сами собой. Все это сочли за дурное предзнаменование.

Лжедмитрий, правивший всего год, настроил против себя народ явной склонностью к латинской вере, непочтением Православия и неисполнением московских обычаев, за которым москвичи и стали усматривать его самозванство. Он не любил парной бани и не спал после обеда, женился на католичке Марине Мнишек, дочери польского воеводы, и привел за собой в Москву поляков, не уважавших православную веру и москвичей. Его подозревали и в сочувствии католичеству, и даже в тайном его принятии. Легенда гласит, что первый Лжедмитрий, обещав польскому королю ввести на Руси латинскую веру, хотел устроить в основании столпа Ивана Великого римско-католический костел: между первыми двумя ярусами колокольни находится пустота, в которой будто бы и должен был разместиться латинский храм.

Терпение разочарованного народа, которому ничего, кроме новой кабалы, царствование Лжедмитрия не принесло, лопнуло. Через несколько дней после свадьбы, 17 мая 1606 года в Москве началось восстание. Первым ударил колокол храма Илии Пророка в Китай-городе, и за ним ударили в набат по всей столице. Заговорщики бросились в Кремль. По московскому преданию, перед смертью Лжедмитрий взмолился: «Несите меня на Лобное место, там объявлю истину всем людям». Тогда на Лобное место был брошен его поруганный труп в «личине» и с дудкой в руках — для вящего доказательства его самозванства и смерти. Через три дня его захоронили в убогом доме на окраине, где теперь стоит уже знаменитый Покровский монастырь за Таганкой. Потом будто бы его труп таинственно исчез оттуда и был вскоре обнаружен на другом кладбище. Это сочли за очень дурной знак, и тогда его труп сожгли, пеплом зарядили пушку и выстрелили на запад, откуда пришел на Русь враг-самозванец.

Царь Василий ШуйскийЦарь Василий Шуйский 19 мая 1606 года на Лобном месте был «выкрикнут» на царство боярин Василий Шуйский, а в июне он торжественно венчался в Успенском соборе. В Москве сохранились боярские палаты Шуйских в Подкопаевом переулке, 5, близ Кулишков, — те места считались элитными, поскольку рядом стоял загородный дворец государя, и там селилась столичная знать. (По легенде, в этих палатах остановился польский гетман Ян Сапега и умер здесь в сентябре 1611 года, не успев покинуть Москву). Род Шуйского происходил от старшего сына Александра Невского, однако с самого начала своего царствования он не заимел авторитета и поддержки ни со стороны народа, ни со стороны влиятельных бояр. Пытаясь снискать к себе любовь и доверие, Шуйский решил ознаменовать свое правление великим делом. В июне 1606 года он велел перенести нетленные мощи царевича Дмитрия из Углича в Москву, — ведь именно убийство царевича Дмитрия привлекло на Русь самозванцев. Так Шуйский хотел и предостеречься от последующих лже-царевичей, показав всему народу честные мощи убиенного мученика.

Сразу после смерти царевича Шуйский был в числе тех, кто настаивал на версии несчастного случая — якобы больной ребенок нечаянно сам заколол себя. И теперь в знак раскаяния Шуйский нес на руках его святые мощи на Лобное место, где они были выставлены на всенародное поклонение, а потом в кремлевский Архангельский собор. Там, в храме у гроба сына царица-инокиня Марфа покаялась перед народом за признание Лжедмитрия и получила отпущение от духовенства. Тогда же был созван церковный Собор, который в июле 1606 года избрал митрополита Казанского Гермогена Патриархом.

В тот год на Москву вместе с крестьянской армией Ивана Болотникова, шел еще один самозванец, — «царевич Петр», якобы сын царя Федора Иоанновича. На волне Смуты и боярского царствования весть о законном, «справедливом» царе падала на благодатную почву. Болотников Москвы не взял, но осадил ее в районе Юго-Запада. Правительство держало оборону у Калужских и Серпуховских ворот. В ноябре войска Болотникова, перейдя Москву-реку из Коломенского, внезапно появились под самым Кремлем, около несохранившейся церкви Николы в Ямах близ Котельников, но были отброшены царскими отрядами. А в декабре 1606 года после того, как дворянские полки изменили Болотникову, власти дали повстанцам генеральное сражение. Брат царя встал у Новодевичьего монастыря, а племянник М. Скопин-Шуйский — у Серпуховских ворот. Болотников не выдержал боя с правительственными войсками, и, разбитый наголову, бежал от Москвы. А «царевича Петра Федоровича» казнили в Москве на Серпуховке близ Данилового монастыря.

Вор. С изображения конца XVII векаВор. С изображения конца XVII века И уже в начале 1608 года под Москвой появился очередной, но очень сильный самозванец, выдавший себя за чудесно выжившего царевича Дмитрия (то есть за Лжедмитрия I, якобы спасшегося во время майского восстания 1606 года). Марина Мнишек признала его своим «законным мужем». Неизвестно точно, кем был этот самозванец — то ли некто Богданко, то ли Матюшка Веревкин, но он получил два прозвища — историческое Лжедмитрия II и народное «Тушинского вора», поскольку он дошел до окрестностей Москвы и стал станом в подмосковном селе Тушино. В июне 1608 года он потерпел поражение в битве с правительственным войском на Ходынском поле и отступил в Тушино без штурма столицы. Правительственное войско заняло оборону в районе Пресни и Ходынки. Беда состояла в том, что очень многие русские города признали власть нового Самозванца, кроме Смоленска, Коломны, Переяславля-Рязанского, Нижнего Новгорода и Троице-Сергиевой Лавры. В тушинский стан стекались и противники Шуйского, и беглые, и «воровские люди» и иностранцы. Весь этот ратный сброд стоял у стен Москвы.

Под натиском страшной силы второго Лжедмитрия Шуйский сначала заключил временное перемирие с Польшей в июле 1608 года, а затем обратился за военной помощью к Швеции, отказавшись взамен от своих прав на Ливонию. Договор был подписан в феврале 1609 года, и король Карл IX послал в Россию войско под предводительством Иакова Делагарди. Во главе объединенного войска встал царский племянник, молодой талантливый полководец М.В.Скопин-Шуйский. Выступив из Великого Новгорода, он подошел к Москве и разбил тушинцев, самозванец же успел бежать задолго до того. Отбросив Лжедмитрия II от Москвы, войско Скопина и Делагарди в марте 1610 года триумфально вошло в Москву.

Однако договор России со шведами, находившихся в состоянии войны с Польшей, дал повод польскому королю Сигизмунду отклонить перемирие и начать войну с Россией. Уже в сентябре того же 1609 года войско гетмана Сапеги подошло к Смоленску, туда прибыл король Сигизмунд — и отправил в Москву и в Смоленск свои грамоты, где извещал, что идет навести порядок в России по просьбе самих москвитян ради сохранения православной веры. А тушинцев, уже брошенных самозванцем, призвал присоединиться к нему. В ответ в начале января 1610 года тушинцы предложили королю возвести на русский трон его малолетнего сына Владислава. И в феврале подписали под Смоленском договор о передачи русского престола королевичу Владиславу под условием принятия им православия.

Конец тушинскому лагерю принес Скопин-Шуйский в марте 1610 года, но в апреле полководец внезапно умер. Народ счел виновным в его смерти самого царя Василия Шуйского, узревшего в популярном племяннике сильного политического конкурента. Говорили, что героя отравила из своих рук дочь Малюты Скуратова, которая приводилась ему кумой:

Ох, ты гой еси, матушка моя родимая,Сколько я по пирам не езжал,А таков еще пьян не бывал:Съела меня кума крестовая,Дочь Малюты Скуратова.

Полководца похоронили с высшими почестями — в Архангельском соборе. А брат царя Дмитрий Шуйский, тем же летом 1610 года «осрамился» в позорной битве у деревни Клушино, проиграв бой польскому гетману Жолкевскому — польский король Сигизмунд уже направил весной 1610 года войска Жолкевского и Сапеги окружить Москву, что они и сделали. После чего московским боярам очередное письмо с предложением возвести на русский престол королевича Владислава, который примет православную веру. Тем более, что после поражения русских под Клушином Лжедмитрий II воспользовался ситуацией и занял Коломенское.

17 июля 1610 года кончилось правление Василия Шуйского. Толпа во главе с заговорщиками — боярами Василием Голицыным, Иваном Салтыковым и Захаром Ляпуновым выгнала Шуйского из Кремля, а поскольку патриарх Гермоген был против такого свержения венчанного царя, то через два дня заговорщики насильно постригли Шуйского в монахи, а обеты за него произносил князь Тюфякин. Патриарх не признал и этого пострига, назвав монахом самого князя Тюфякина. К голосу святителя не прислушались. Власть перешла к боярской думе и к «Ф. Милославскому с товарищи», — к семи знатнейшим боярам. Началась одна из самых страшных и позорных эпох в Российской истории, прозванная Семибоярщиной.

«МОСКВА ОЦЕПЕНЕЛА ОТ УЖАСА»

Летом 1610 года национальная независимость России оказалась на волоске. С запада к Москве подошла армия гетмана Жолкевского, которую Сигизмунд послал для поддержки своих требований. В Коломенском стоял Лжедмитрий II. Государя у России не было, а Семибоярщина мгновенно пошла на предательство. Боярская Дума решила вступить в переговоры с поляками. Они прошли в Филях, где находилось владение Милославского, а также в польском стане у села Хорошова, где стоял гетман Жолкевский.

17 августа 1610 года был подписан договор, и бояре присягнули королевичу Владиславу. В тех условиях политического хаоса и военных угроз его кандидатура представлялась наиболее крепкой и подходящей, но главным условием было принятие им православия. Из Москвы отправилось посольство к королю Сигизмунду под Смоленск «просить королевича» на царство. Пока шли переговоры, становилось ясно, что Сигизмунд, во-первых, не собирается отдавать русский престол отроку-сыну (якобы мальчику опасно править в раздираемой войнами стране) и намерен занять его сам. А во-вторых, о православии с его стороны тоже речи не было. Русское посольство в Смоленске он арестовал и отправил в Польшу — в числе пленников оказался и митрополит Филарет, отец будущего царя Михаила Федоровича. Святитель Гермоген, требовавший, чтобы Владислав принял православие, был против вступления войска гетмана Жолкевского в Москву. Однако 27 августа 1610 года по наущению бояр Москва все же присягнула Владиславу целованием креста, а уже в сентябре польская армия ночью вошла в русскую столицу — того хотели сами бояре, мечтавшие о крепкой руке, способной защитить от волнений черни, прогнать самозванца от стен Москвы и навести порядок. Новое правительство от имени Владислава возглавил польский гетман Станислав Жолкевский, (после его отъезда А.Гонсевский) а Россию «представляли» боярин Михаил Салтыков и Федор Андронов.

Редко, когда Россия оказывалась на столь тонком волоске от национальной гибели. На улицах Москвы начались столкновения москвичей с иноверцами, которые вели себя в городе, как новые хозяева. Патриарх Гермоген отказался благословить Владислава и в грамотах призвал народ к освобождению Москвы, чтобы изгнать иноземцев и избрать русского царя. Первое народное ополчение собрал рязанский воевода Прокопий Ляпунов (вместе с Д.Трубецким и И.М. Заруцким), которое в феврале 1611 года двинулось освобождать Москву. В состав войска, собранного по всей России, входили и дворяне, и казаки, и стрельцы, и ополченцы, и «даточные люди», то есть крепостные, которых дворяне дали для военного похода. Переодетые сторонники ополченцев тайком приносили в Москву оружие, призывали москвичей на свою сторону. Поляки узнали, что восстание в Москве готовится на март 1611 года, когда дружины I ополчения подойдут к городу.

Диспозиция в Москве не изменялась до самой победы. Кремль и Китай-город были заняты поляками, русское ополчение войско занимало Белый и Земляной город, заперев неприятеля в центре, а с окраин осаду русских пытались пробить польские войска, шедшие на помощь осажденным в Кремле. Первый бой ожидали на Вербное Воскресение — 17 марта 1611 года, но вспыхнул он два дня спустя и, согласно легенде, по чистой случайности. Будто бы поляки, готовясь отразить восстание, упрашивали московских извозчиков помочь им втащить на башни Китай-городской стены тяжелые пушки. Те отказались, и началась перебранка. Иностранцы, не понимавшие русского языка, решили, что это началось восстание, и с оружием напали на русских. Ученые полагают, что они просто хотели упредить московское восстание и нанести удар первыми.

Завязался бой, продолжавшийся весь день. Особенно сильным он был в Белом городе, где на поляков бросились народные толпы, успевшие вооружиться. В ответ из Кремля на повстанцев двинулось польское войско. На помощь горожанам пришли ратные люди под командованием князя Пожарского. Он оттеснил поляков обратно в Китай-город и у церкви Введения близ своего дома на Большой Лубянке, 14 поставил что-то вроде баррикады — «небольшой острог». Этот дом и стал главным эпицентром московских боев 1611 года. Поразительно, что в 1812 году он принадлежал градоначальнику Федору Ростопчину, руководителю московского ополчения в Отечественной войне.

Неприятель оказался осажденным в самом центре Москвы. Наутро 20 марта поляки решили поджечь город, чтобы так подавить восстание, а во второй половине дня к ним пришли подкрепления, и они стали теснить ополченцев из города. В те дни Москва была сожжена в отместку дотла, — выгорела вся территория Белого и Земляного городов, не тронули лишь Китай-город и Кремль, где засели сами захватчики. Князь Пожарский был сильно изранен. «Ох, хоть бы мне умереть, только бы не видать того, что довелось увидеть!» — вскричал он, когда его увозили по Переяславской дороге в Троицкую Лавру. Оттуда князя перевезли в его вотчину, где он лечился до октября 1612 года.

Тем временем ополчение Ляпунова, опоздав по весенней распутице, подошло к Москве и встало близ Николо-Угрешского монастыря. В апреле 1611 года ополченцы дали сильный бой польским частям под Симоновым монастырем, которые сделали сюда вылазку — и опять укрылись в Кремле и Китай-городе. Ополчение вошло в Москву и осадило неприятеля у стен Белого города. Тогда к Донскому монастырю подошел польский отряд, пытаясь ударить в тыл ополченцам, но потерпел поражение. Силы как бы сравнялись — одни не могли снять осаду, другие — взять город.

Именно в это время в стане ополчения произошел трагический раскол. В июле 1611 года в результате заговора был убит Прокопий Ляпунов. Войско стало стремительно распадаться, многие полки стали отходить от Москвы, а у города остались казаки и ополченцы князя Трубецкого, стоявшие в Замоскворечье. Казаки сумели приступом взять Новодевичий монастырь, и освободили Ксению Годунову, которую отправили во Владимир.

Между тем весть о Москве, попавшей в руки врагов и сожженной ими, облетела русские города. Патриарх Гермоген призвал принести недавно обретенную Казанскую икону Богоматери в стан русского войска. Ее принесли в Москву, но после распада I ополчения Трубецкой отпустил чудотворный образ обратно в Казань. По пути икона прибыла в Ярославль именно в тот день, когда туда же пришли из Нижнего Новгорода войска II ополчения во главе с князем Пожарским — это было уже весной 1612 года. «Столь нечаянно благословенная встреча» была принята за доброе предвещение, и икону решили снова взять с собой в Москву — где она и осталась навсегда.

А пока летом-осенью 1611 года набирали по всей земле второе народное ополчение. На защиту Отечества снова поднимала Православная Церковь: архимандрит Троице-Сергиевой Лавры Дионисий и келарь Авраамий Палицын рассылали по русским городам грамоты с призывом спасти Россию. А в августе в Нижнем Новгороде зачитывали грамоту св. патриарха Гермогена. Так случилось, что именно Нижний Новгород стал центром нового русского ополчения, — прежде этот город особенно противился передачи власти королевичу Владиславу.

Явление преподобного Сергия Козьме МининуЯвление преподобного Сергия Козьме Минину Первым руководителем второго ополчения стал Козьма Минин, торговый человек, который призвал каждого пожертвовать для снаряжения ратников: «Где соберется доходов — отдаем нашим ратным людям, а сами мы, бояре и воеводы, дворяне и дети боярские, служим и бьемся за святые Божии церкви, за православную веру и свое отечество без жалованья. А если денег не станет, то я силою стану брать у вас животы, жен и детей отдавать в кабалу, чтобы ратным людям скудости не было!» — с таким словом обратился он к народу. Новое войско было регулярным, из служивых, дворян и ополченцев, без наемников. А военачальником пригласили князя Пожарского, который еще лечился от ран. Настоятель нижегородского Печерского монастыря архимандрит Феодосий убедил его встать во главе русского войска, благословил, и после этого Пожарский, молвив: «Рад за православную веру страдать до смерти», отправился в Нижний Новгород в октябре 1611 года.

Узнав, что готовится новое ополчение, московские бояре-изменники и поляки стали требовать от патриарха Гермогена, чтобы тот запретил ратникам идти на Москву и велел разойтись. Святитель отказался, благословил ополченцев и был заточен в кремлевском Чудове монастыре, где скончался от голода в феврале 1612 года. Мученическая смерть святителя словно осенила победу русских. В марте 1612 года они направились из Нижнего Новгорода к Ярославлю, где встретили чудотворную Казанскую икону, а в июле подошли к Москве. Поскольку Кремль со святыми соборами был занят неприятелем, главным храмом России стал тогда Успенский Собор Крутицкого Подворья. Именно здесь, у стен Новоспасского монастыря князь Пожарский с дружиной целовали крест о спасении Москвы и о том, чтобы положить за нее и за Отечество головы свои…

Воззвание Минина к нижегородцам. А. КившенкоВоззвание Минина к нижегородцам. А. Кившенко На сей раз эпицентром боев 1612 года стал район Пречистенки и Арбата, а второй центр развернулся в Замоскворечье, в районе Климентовского переулка. Еще одним памятным местом стал Крымский брод в районе Большой Якиманки, где сейчас стоит церковь Иоанна Воина — там казаков из первого ополчения Трубецкого уговаривал присоединиться к войску князя Пожарского. Ополчению требовалось полностью осадить поляков в центре столицы, и держать оборону вокруг Белого города, дабы не допустить к ним помощи извне. Первые части ополченцев вступили в Москву 3 августа и разбили лагерь между Тверскими и Петровскими воротами. Через несколько дней второй отряд устроил укрепления между Тверскими и Никитскими воротами. Так была укреплена Смоленская дорога, по которой уже шел на помощь полякам, осажденным в Кремле, гетман Ходкевич. 20 августа третий, главный отряд ополченцев, где были Пожарский с Мининым, занял Арбатские ворота. Казаки Трубецкого встали у Яузских ворот и на Воронцовом поле — то есть войско ополчения растянулось вдоль стены Белого города и к 20 августа замкнуло кольцо полной осады.

Между тем поляки, запершиеся в Кремле и на посаде, стали испытывать острую нехватку продовольствия. Моральные силы тоже отказывали: войско русских насчитывало 10 тысяч человек против 3 тысяч кремлевского польского гарнизона. Гетман Ходкевич, вставший со своим 12-тысячным войском лагерем в Сетуни, имел двойную задачу: снять осаду Кремля с Китай-городом и отбросить ополченцев. Утром 22 августа началось решающее сражение. Нападение на войско ополчения совершилось двумя одновременными ударами: Ходкевич, перейдя Москву-реку, наступал от Новодевичьего монастыря к Арбату, атаковав русскую конницу на Девичьем поле и оттеснив ее в район Пречистенки. А в тыл русским выступили поляки из Кремля. На помощь русским пришли казаки из Замоскворечья, из ополчения Трубецкого, и гетман отступил в район Поклонной горы.

23 августа польскому отряду из Кремля удалось отбить у русских часть замосквореченской территории вместе с укреплением у церкви Георгия в Яндовах. Ходкевич поспешил к Донскому монастырю, чтобы оттуда выступить навстречу польскому отряду, прорвавшемуся в Замоскворечье. Пожарский же расположился штабом у церкви Ильи Обыденного на Остоженке, — позднее скажут, что на этом месте «случилось историческое решение Бога быть России». Келарь Авраамий Палицын совершил у стен Ильинской церкви молебен «о побеждении на враги».

На следующий день 24 августа состоялось главное сражение по тому же сценарию. Бросив все свои силы, Ходкевич от Донского монастыря вновь попытался пробиться в Кремль, а в тыл русским снова ударили поляки из Кремля. Ходкевич, прорвав оборону ополченцев, дошел до Климентовского переулка. Ныне там стоит красивый пятиглавый храм Климентия Римского в стиле елизаветинского барокко. А вот его деревянный предшественник видел ту великую битву: подле него было важное русское укрепление — Климентовский острожек («крепостца на Ордынцах»), который охранял дорогу от Серпуховских ворот к плавучему мосту, соединявшему Замоскворечье с Китай-городом. Его-то и занял Ходкевич. Рано празднуя победу, гетман распорядился привезти к острожку продовольствие для кремлевских поляков. Другая сохранившаяся свидетельница боя — церковь св. Екатерины на Большой Ордынке: около нее в тот же день соединились ополченцы Пожарского и казаки Трубецкого и отбили Климентовский острожек, захватив доставленную провизию. Победу принес смелый, спасительный ход Минина: взяв у Пожарского четыреста воинов, он переправился с ними через Москву-реку у Крымского моста и неожиданно ударил неприятелю во фланг. Впав в панику, воины гетмана бежали, бросив знамена и весь обоз. Преследования не получилось — у ополченцев не хватало сил, но и у неприятеля тоже сил не осталось. Сутки простоял Ходкевич на Воробьевых горах, убедился в невозможности нового боя и ушел от Москвы, обещав осажденным идти за новым войском. Ни снять осаду, ни отбросить от Кремля ополченцев у него не получилось. Миссия Ходкевича провалилась.

Теперь у воинов ополчения высвободились силы, чтобы начать полную осаду Китай-города и Кремля, дабы окончательно разделаться с захватчиками. Ополченцы стояли в центральном городе, казаки замыкали кольцо осады в Замоскворечье. Пожарский и Трубецкой избрали местом своих совещаний нынешнюю Трубную площадь на берегу Неглинной. К стене Китай-города были стянуты пушки, стояли они и около храма Всех Святых на Кулишках. Пожарский предложил осажденным сдаться, но те надменно отказались, хотя уже испытывали неимоверный голод.

Польские паны, осажденные в Московском Кремле, сдаются русскому ополчению. Э. Лисснер.Польские паны, осажденные в Московском Кремле, сдаются русскому ополчению. Э. Лисснер. И тогда ополченцы решили брать Китай-город штурмом. Наложив строгий трехдневный пост, перед Казанской иконой отслужили молебен, моля Богородицу о победе, и, возможно, дали обет построить в Москве храм во имя чудотворного Казанского образа. По преданию, в ночь после молебна греческому архиепископу Арсению, заключенному в Кремле, явился во сне преподобный Сергий Радонежский и открыл ему, что «предстательством Богоматери Суд Божий об Отечестве преложен на милость, и Россия будет спасена». 22 октября (4 ноября) войско ополчения штурмом заняли Китай-город и осадили Кремль. Оголодавшие, деморализованные интервенты через два дня сдались без боя, заручившись обещанием Пожарского сохранить им жизнь. Первыми отворились Троицкие ворота Кремля, откуда выпустили русских, сидевших с поляками в осаде, а за ними открылись все кремлевские ворота. К 27 октября поляки оставили Кремль. Им, как и обещали, сохранили жизнь и потом обменивали на пленных русских.

Центром торжеств стала Красная площадь. 27 октября после благодарственного молебна у Лобного места, который отслужил преподобный архимандрит Троице-Сергиевой Лавры Дионисий, духовенство с крестным ходом, под колокольный звон, отправилось в Кремль, в Успенский собор, а за ним шествовали русские войска. Навстречу из Кремля вышел архиепископ Арсений, неся на руках икону Владимирской Богоматери. И только войдя в Кремль, увидели, как пострадало сердце Москвы от завоевателей.

СЛАВЬСЯ, СЛАВЬСЯ, РУССКИЙ ЦАРЬ

В начале ноября 1612 года руководители ополчения разослали по всей стране грамоты о созыве Земского собора в Москве для избрания царя. Ради этого судьбоносного дела вновь был наложен трехдневный пост, и служили молебны с просьбой о вразумлении, о том, чтобы Бог явил России Волю Свою. Два месяца Земский собор заседал в Грановитой палате. Именно в ней 21 февраля 1613 года избрали царем Михаила Федоровича Романова, имевшего родственные связи с ушедшей династией Рюриковичей. В тот же день посланцы Земского собора объявили его имя народу с Лобного места. Народ ликовал: «Да будет царь и государь Московскому государству и всей Московской державе!» После этого в Успенском соборе был отслужен молебен под звон Ивана Великого, новому государю провозгласили многолетие и произнесли присягу. Земский собор отправил грамоту польскому королю Сигизмунду с извещением об отказе от кандидатуры Владислава и с предложением обменять пленных — ведь среди них в Польше томился отец нового царя, митрополит Филарет.

Царь Михаил Феодорович РомановЦарь Михаил Феодорович Романов В мае 1613 года москвичи встречали у Сретенских ворот на Святой Троицкой дороге первого Романова — царя Михаила Федоровича и его мать, прибывших из Костромы. Венчался государь летом того же года и вскоре отправил игумена Сретенской обители Ефрема в Польшу за своим отцом, митрополитом Филаретом. Встреча отца с царственным сыном состоялась в 1619 году на Пресне, а духовенство встречало пастыря у Никитских ворот, где в память о той встрече патриарх Филарет построил церковь по своим именинам во имя св. Феодора Студита. Она и сейчас стоит подле Большого Вознесения.

Главное же, в честь победы на Красной площади был построен благодарственный Казанский собор. До его освящения чудотворная икона, спасшая Москву и Россию, пребывала во Введенской церкви у дома Пожарского на Большой Лубянке, и князь принес ее на руках в новоустроенный храм. Казанский собор стал символом Церкви Воинствующей. Русское православное воинство сражалось с врагами России под защитой Божией Матери и готовилось с Ее помощью сражаться с антихристом, а самозванец Лжедмитрий, ставший причиной Смуты, воспринимался в русском религиозном сознании как один из его предтеч. Отречение от своего настоящего имени, данного при крещении, означало отречение от своей личности и замену ее на «личину». Антихрист, лживо выдающий себя за мессию, будет последним Самозванцем на земле, и с Казанской иконой, спасшей Россию от Лжедмитрия, связывали надежду на спасение православной России и всех христиан от лжецаря мира в последние времена.

Другой Казанский храм по обету царя был сооружен в Коломенском — там, где стоял когда-то Лжедмитрий II с гетманом Сапегой. И в середине XVII века Церковь установила праздник Казанской иконе 22 октября (4 ноября) «избавления ради от ляхов», который в наши дни по счастью стал и государственным праздником. Тогда же году мощи святителя Гермогена перенесли из Чудова монастыря в Успенский собор, где они покоятся и ныне, но его канонизация состоялась только в 1914 году. В родовой вотчине князя Пожарского — в Медведкове — была поставлена церковь Покрова Пресвятой Богородицы на том месте, где в 1612 году отслужили войсковой молебен перед битвой за Москву.

А в феврале 1818 года на Красной площади установили памятник Минину и Пожарскому — это был самый первый скульптурный памятник в Москве. Его открытие готовили на 1812 год, к двухсотлетию победы над Смутой, но Отечественная война на несколько лет отодвинула это торжество. Памятник раньше стоял в середине площади, обращенный к Кремлю. По замыслу скульптора И. Мартоса, князь Пожарский изображен поднимающимся с ложа, еще не излеченный от ранений, на призыв Минина, а Минин указывает князю на занятый врагами Кремль. Пьедестал же уподоблен жертвенному алтарю, на который принесли себя народные герои ради спасения Отечества. «Вам монумент — Руси святой существованье» — такая надпись изначально должна была украсить пьедестал. Выбрали другую, краткую и сильную: «Гражданину Минину и князю Пожарскому — Благодарная Россия».

www.pravoslavie.ru

4 Кобрин В. Смута

ВЛАДИМИР КОБРИН,

доктор исторических наук

Смута

Принятый в дореволюционной исто­риографии термин «смутное время», относившийся к бурным событиям на­чала XVII века, был решительно отвергнут в советской науке как «дво-рянско-буржуазный» и заменен длин­ным и даже несколько бюрократиче­ским названием: «Крестьянская война и иностранная, интервенция в России». Сегодня термин «смутное время» по­степенно возвращается: видимо, пото­му, что он не только соответствует словоупотреблению эпохи, но и доста­точно точно отражает историческую действительность.

Среди значений слова «смутное», при­водимых В. И. Далем, мы встречаем «восстанье, мятеж.., общее неповино­вение, раздор меж народом и властью. Однако в современном языке в прилага­тельном «смутный» ощущается иное значение — неясный, неотчетливый. И в самом деле, начало XVII века — смутное время: все в движении, все ко­леблется, размыты контуры людей и событий, с невероятной быстротой меняются цари, нередко в разных ча­стях страны и даже в соседних городах признают в одно и то же время власть разных государей, люди подчас молние­носно меняют политическую ориента­цию...

Естественно, такой динамичный пе­риод был на редкость богат не только яркими событиями, но и разнообраз­ными альтернативами развития. В дни всенародных потрясений случайности могут сыграть существенную роль в направлении хода истории. Увы, смутное время оказалось временем утраченных возможностей, когда не осуществились те альтернативы, ко­торые сулили более благоприятный для страны ход событий. Обратимся к фактам

В 1584 году умер Иван Грозный, закончилось продол­жавшееся полвека царствование одного из самых от­вратительных деспотов в русской истории. В наследство своим преемникам царь Иван оставил разоренную опричниной и безудержной эксплуатацией страну, прои­гравшую к тому же длившуюся четверть века изнури­тельную Ливонскую войну. С Иваном IV фактически сходила на нет династия потомков Ивана Калиты. Старший сын царя, похожий на отца и жестокостью, и начитанностью — Иван Иванович, погиб от удара отцовского посоха. Престол переходил в руки второго сына — Федора Ивановича, слабоумного карлика с яв­ными чертами вырождения. Придворное летописание создало благочестивую легенду о не слишком хорошо разбирающемся в земных делах, но зато высоконра­вственном царе — молитвеннике за Русскую землю. Эту легенду блестяще воплотил А. К. Толстой в своей ве­ликолепной драме «Царь Федор Иоаннович».

Но сам поэт прекрасно понимал, что реальный царь Федор был несколько иным. В своей сатирической поэме «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева» А. К. Толстой так характеризовал его:

Был разумом не бодор,

Трезвонить лишь горазд,—

что больше соответствовало оценке современников. Ведь шведский король говорил, что «русские на своем языке называют его durak».

Таким образом, беспредельная самодержавная власть над огромной страной оказалась в руках челове­ка, который править был просто не в состоянии. Есте­ственно, при царе Федоре был создан правительствен­ный кружок из нескольких бояр, своего рода регент­ский совет. Однако скоро реальную власть сконцентри­ровал один из участников этого совета — боярин Борис Федорович Годунов, царский шурин — брат его жены царицы Ирины.

Положение Годунова упрочилось быстро. Летом 1585 года, всего через год с небольшим после вступления Федора Ивановича на престол, русский дипломат Л. Но­восильцев разговорился с главой польской церкви, гнезненским архиепископом Карнковским. Желая ска зать своему гостю что-то приятное, архиепископ заме­тил, что у прежнего государя был мудрый советник Алексей Адашев, «а ныне на Москве Бог дал вам такого ж человека просужаго V Этот комплимент Го­дунову Новосильцев счел недостаточным: подтвердив, что Адашев был разумен, русский посланник о Годуно­ве заявил, что он «не Алексеева верста»: ведь «то великой человек — боярин и конюший, а се государю нашему шурин, а государыне нашей брат родной, а ра­зумом его Бог исполнил и о земле великий печальник».

Обратим внимание на последнее слово: оно означало покровителя, опекуна. Недаром английские наблюдате­ли, переводя это выражение на английский, называли Годунова «лордом-протектором». Вспомним, что через 60 с лишним лет этим самым титулом пользовался всесильный диктатор Англии Оливер Кромвель...

Федор Иванович занимал царский престол четырна­дцать лет, но из них по меньшей мере 12, а то и 13 фактически правителем страны был Борис Годунов.

В 1598 году, после смерти Федора, Земский собор избрал Бориса царем. Иначе и быть не могло. За годы своего правления Годунову удалось собрать вокруг себя — ив Боярской думе, и среди придворных чи­нов — «своих людей».

Можно по-разному относиться к личным качествам Бориса Годунова, но даже самые строгие его критики не могут отказать ему в государственном уме, а самые рьяные апологеты не в состоянии отрицать, что Борис Федорович не только не руководствовался в своей по­литической деятельно"ста"^моральными нормами, но и нарушал их для собственной выгоды постоянно. И все же он был прежде всего талантливым политиче­ским деятелем, несомненным реформатором. И судьба его трагична, как судьба большинства реформаторов.

Удивительный парадокс: Иван Грозный привел стра­ну даже не к краю пропасти, а просто в пропасть. И все же в народной памяти он остался порой внушающим ужас, отвращение, но ярким и сильным человеком. Борис же Годунов пытался вытащить страну из пропа­сти. И поскольку ему это не удалось, он оказался устраненным из фольклора, а в массовом сознании сохранился лишь своим лукавством, изворотливостью и неискренностью.

Методы Годунова резко отличались от методов царя Ивана. Борис был беззастенчив и жесток в устранении своих политических противников, но только реальных, а не выдуманных. Он не любил устраивать казни на площадях, торжественно и громогласно проклинать из­менников. Его врагов тихо арестовывали, тихо отправ­ляли в ссылку или в монастырскую тюрьму, а там они тихо, но обычно быстро умирали — кто от яда, кто от петли, а кто неизвестно от чего. /т^У*-/ Вместе с тем Годунов стремился к сплочению, к кон­солидации" всего J555.Cдетву'юшего__жласса. Это была единствённсПправильная политика в условиях всеобще­го разорения страны.

Однако именно на время правления Бориса Годунова приходится и утверждение крепостного права в России. Первый шаг был сделан еще при Иване Грозном, когда временно запретили переход крестьян от одного вла­дельца к другому в Юрьев день. Но в царствование Федора Ивановича были приняты новые крепостниче­ские указы. По гипотезе В. И. Корецкого, около 1592—1593 годов правительство издало указ7~запрещав-шйй крестьянский «выход» по всей стране и навсегда. Это предположение разделяют далеко не все исследо­ватели, но, вероятно, в эти годы были, все же осуще­ствлены какие-то крепостнические мероприятия: через пять лет появился указ об «урочных летах» — о пяти­летнем сроке исковой давности для челобитных о воз­вращении беглых крестьян. Этот указ не делает разни- цы между теми, кто ушел в Юрьев и не в Юрьев день, в заповедные и не в заповедные лета, он исходит уже из прикрепления крестьянина к земле. А отсчет исковой дадщ£п^ведет£я_какраз от 1592 года.

jBопрос о причинах^ перехода к ^епостничеству,

о то1*7~ТШЛголЕктгтгрь'ёзна была айбтёрйатйва"иного варианта развития феодальных отношений — без кре- || постного права, npimjfl^^rr^KjmcjyHejтотько_еще^ не| ![решешшх^_жм*_явн^те Сё-'.

• годая^мюкно с уверенностью сказать,_чЧ:о~господство-вавщая некогда в__науке «товарно-барщинная» концеп­ция 'ГВ"."ДТ Грекова 1г^хн^ла~11од~напоррм^"факто'гГ По If мыслйгГрекова^ развитие'товарно-денежных отношений $ в России второй половины XVI века было настолько велико, что хлебная торговля превратилась в выгод­ную статью дохода. Эти обстоятельства толкали фео­далов к барщинному хозяйству, которое невозможно без закрепощения крестьян.

Сейчас ясно, HTOli развитие товарно-денежных отно­шений преувеличено историком, что хлебная торговля была совсем не велика ^городское население составля­ло вряд ли больше 2—<-3%, aj/экспорт хлеба еще не начался. Не наблюдается в XVI веке и резкого роста барщины, да и обрабатывали барскую запашку боль­шей частью не крестьяне, а пашенные холопы — «страдники», поэтому развитие барщины не было свя­зано с возникновением крепостничества.

Правительства и Ивана Грозного, и Бориса Годунова шли на прикрепл^ние-^сресдъякмк^_земле, руководству-. ясь праШатйчё"сйими, сиюминутными соображениями, ' стремлйшШТгшсвидировать и предотвратитьТйТбуду-' щее запустение центральных уездов. Но это были в дей­ствительности лишь йовЩьП^а н_е_причины перехода к крепостничеству. Хозяйственный кризис после опричных лет был следствием более общих социальных процессов. В это время, быть может, ярче, чем когда бы то ни было, прослеживается,^тенденция к усилению эксплуатации крестьянства иД/Ьтдельными феодалами, ^иТОСударством. Для того были /два) рода причин! Во-фпервых, численность феодалов росла быстрее, чём чис­ленность крестьян: в условиях длительной войны пра­вительство постоянно рекрутировало в состав «детей боярских» выходцек из плебейскихслоев, раздавая им за "службу поместья с крестьянами. Уменьшение сред-;'них размеров феодальных владений при сохранении феодалом жизненного уровня прошлых лет приводило к тому, что повинности крестьян неуклонно возраста­ли. ф Во-вторых, многие феодалы не ограничивались сох­ранением жизненного уровня, а стремились к его ро­сту. Если сосед принимал тебя, угощая с серебряной посуды, то тебе неловко выставить на стол «суды оло-вяные». Низкорослая, хотя и выносливая доморощен­ная лошаденка становится непрестижной: ногайский кровный жеребец казался остро необходимым. А если сосед выходил в поход в импортной кольчуге из Ирана или с Кавказа, то своя, родимая, хотя и сделанная недурным мастером и прекрасно защищающая от са­бельных ударов, превращалась в признак нищеты.

Однако право крестьянского перехода — пусть с уп­латой «пожилого» и только раз в году — ограничивало аппетиты феодалов, служило естественным регулято­ром уровня эксплуатации: слишком алчный феодал мог, как щедринский дикий помещик, остаться без крестьян. Писцовые книги упоминают «порозжие по­местья», из которых разошлись крестьяне, после чего помещики их «пометали» (бросили).

'^-,»-Внут£енняя политика Годунова была направлена^.на стабилизацию положения в стране. При нем идет - #втроительстВо~ НОВШг городов, особенно в Поволжье. Именно тогда возникли Самара, Саратов, Царицын, Уфа.гЮблегчилось положение посадского населения:

крупные феодалы больше не имели права держать в своих «белых», не обложенных податями слободах ремесленников и торговцев уйвсе, кто занимался про­мыслами и торговлей, должны были отныне входить в посадские общины и вместе со всеми платить государ­ственные налоги — «тянуть тягло».

Во внешней политике Борис Годунов стремился к по-бедам~не столько на поле брани, сколько за столом переговор6в.<7Несколько раз удалось продлить переми­рие" с Речью Посполитой; Хорошо развивались отноше­ния с государствами Средней Азиий/Укреплялась обо­рона южных границ. Единственная дойна, начатая Рос­сией в правление Бориса Годунова, была направлена против Швеции. В результате Ливонской в6йньтей"дЪ-ста1юсь^поберёжье__<Е>инского залива. После трех лет военных действий в Д595 году был подписан Тявзинский мирный договор, вернувший России Ивангород, Ям, Копорье и волость Корелу.

Борис Годунов сделал первую до Петра попытку пикгаитгоовять к^пьтурну^гР^Ттстялость^ Западной ЁвршгыТв страну приезжает-много, значи­тельно больше, чем раньше, иностранных специали­стов — военных и врачей, разведчиков полезных иско­паемых («рудознатцев») и мастеров. Бориса Годунова даже обвиняли (как через сто лет Петра I) в излишнем пристрастии к «немцам» (как называли в России запад­ноевропейцев), «.©первые «для науки разных языков и грамотам» было отправлено в Англию, Францию, Германию несколько молодых дворян. В смутное вре­мя они не решились вернуться на родину и «задавнели» за границей; один из них в Англии перешел в англикан­ство, стал священником и даже богословом.

Вероятно, если бы в распоряжении Годунова оказа­лось еще несколько спокойных лет, Россия более мир­но, чем при Петре, и на сто лет раньше пошла бы по пути модернизации. Но этих спокойных летне было. Улучшение экономического^олсдгётая^голько намеча­лось, гГпоскольку^ к выходу^гс^рйзТгса"ТйЖТфёпостни-ческим путем, то в крестьянстве-"зрело-гЩовотгьство. Так7~в"Т593—1595 годах боролись с монастырскими властями крестьяне Иосифо-Волоколамского мона­стыря. Кто знает, может быть, глухое недовольство не переросло бы во взрыв, если бы лето 1601 года не было таким дождливым. К уборке ур6жая~~никак не удава­лось приступить. А затем без перерыва^сразу ударили ранние-морозы, «поби мраз сильный всяк труд дел человеческих в полех». Слею^ощий^од бьи снова неу­рожайным, да к тому же недоставало семян, и качество Йзс было низким. Три годав стране бушевал страшный голод. уфе/-/М>Т~"

I 'Разумеется, (причиной/ его бьгла не только погода.

' Расшатанное тяжелыми налогами и сильной феодаль-

?, ной эксплуатацией крестьянское хозяйство потеряло

i устойчивость, не имело резервов. Но все же голода

можно было бы избежать, если бы погода была хоть

немного лучше.

Не только погода и неустойчивость крестьянского хозяйства привели к голоду. У многих бо^у>з_монасты--?, рей лежали запасы_зерна. По словам современника, их ' хватило бы всему~н"асеЗйнйю страны на четыре года. Но феодалы прятади_запасы, надеясь на дальнейшее по­вышение цен. А они выросли примерно в стсГраз. Люди ели сено и траву, доходило до людоедств[аТ~

Отдадим должное Борису Годунову: Он боролся с го­лодом как мог.{/Бедным раздавали д¥ньгй?/организовали для них платные строительные работы. Но полученные деньги мгновенно обесценивались: ведь хлеба на рынке от этого не прибавлялось.^Гогда Борис распорядился раздавать бесплатно хлеб из государственных храни-лищГТш^надеялся подать" тем добрый пример феода­лам, но житницы бояр, монастырей и даже патриарха оставались закрытыми. А тем временем к бесплатному хлебу со всех сторон в Москву и в крупные города

устремились голодающие. Хлеба не хватало на всех, тем более что им спекулировали раздатчики. Рассказы­вали, что некоторые богачи lie стеснялись переодевать­ся в лохмотья и получать бесплатный хлеб, чтобы продать его втридорога. Люди, мечтавшие о спасении, умирали от голода прямо на улицах. Только в Москве было похоронено 127 тысяч человек, а хоронить удава­лось не~тзеех:~€^в"р"е^ШШй«Г говорит, что в те годы самыми сытыми были собаки и воронье: они поедали непохороиёжшыеТРру^йгВока^кртбгБяне в городах уми­рали в напрасном ожидании еды, их поля оставались необработанными и незасеянными. Так закладывались основы для продолжения голода.

В чем причины провала всех попыток Бориса Годуно­ва преодолеть голод, несмотря на искреннее стремле­ние помочь людям? ^Прежде всего в том, что царь боролся с симптомами^ а_не лечид болезнь. Причины голода коренились в крепостничестве, но даже' мысль о восстановлении" права крестьян "на переход не прихо­дила в голову царя. Единственной мерой, на которую он решился, было разрешение в 1601—1602 годах вре­менного ограниченного перехода некоторых категорий крестьян. Эти указы не принесли облегчения народу.

Голод погубил Бориса. Волнения охватывали все большие территории. Царь катастрофически терял авто­ритет. Те возможности, которые открывало перед стра­ной правление этого талантливого государственного дея­теля, оказались упущены. Победа самозванца была обеспечена, по словам Пушкина, «мнением народным».

О Лжедмитрии I накопилось ив литературе, и в мас­совом сознании много ложных стереотипов. В нем ви­дят обычно агента, марионетку польского короля и па­нов, стремившихся при его помощи захватить Россию. Совершенно естественно, что именно такую трактовку личности Лжедмитрия усиленно внедряло правитель­ство Василия Шуйского, севшего на престол после свержения и убийства «царя Дмитрия». Но сего­дняшний историк может более беспристрастно отне­стись к деятельности молодого человека, год просидев­шего на русском престоле.

Судя по воспоминаниям современников, Лжедми­трии I был умен и сообразителен. Его приближенные поражались, как легко и быстро он решил запутанные вопросы. Похоже, он верил в свое царское происхожде­ние. Современники единодушно отмечают поразитель­ную, напоминающую петровскую смелость, с какой молодой царь нарушал сложившийся при дворе этикет. Он не вышагивал степенно по комнатам, поддерживае­мый под руки приближенными боярами, а стремитель­но переходил из одной в другую, так что даже его личные телохранители порой не знали, где его найти. Толпы он не боялся, не раз в сопровождении одного-двух человек скакал по московским улицам. Он даже не спал после обеда. Царю прилично было быть спокой­ным и неторопливым, истовым и важным, этот действо­вал с темпераментом своего названого отца, но без его жестокости. Все это подозрительно для расчетливого самозванца. Знай Лжедмитрии, что он не царский сын, он уж наверняка сумел бы заранее освоить этикет московского двора, чтобы все сразу могли сказать о нем: «Да, это настоящий царь». К тому же «царь Дмитрий» помиловал самого опасного свидетеля — князя Василия Шуйского, который руководил в Угли­че расследованием дела о гибели подлинного царевича и своими глазами видел его мертвое тело. Шуйского, уличенного в заговоре, Собор приговорил к смерти, «царь Дмитрий» помиловал.

Не готовили ли несчастного молодого человека с дет­ства к роли претендента на престол, не воспитали ли его в убеждении, что он законный наследник москов­ской короны? Недаром, когда первые вести о появле нии самозванца в Польше дошли до Москвы, Борис Годунов, как говорят, сразу сказал боярам, что это их рук дело.

Важнейшими соперниками Годунова на пути к власти были бояре Романовы-Юрьевы. Старший из них Ники­та Романович, брат матери царя Федора — царицы Анастасии, считался союзником Годунова. Именно ему, Никите Романову, завещал покровительствовать своим детям — «Никитичам». Этот «завещательный иМрюз дружбы» продолжался недолго, а вскоре после С вступления Бориса на престол пятеро братьев Никити­чей были арестованы по лживому обвинению в попытке -Шравить*царя^И1 сосланы вместе со своими родственни­ками. Старший из братьев, охотник и щеголь Федор НшШ¥ич7'оь1л пострижен в монахи под именем Филаре­та и отправлен на Север, в Антониево-Сийский мона­стырь. Еще в 1602 году любимый слуга Филарета сооб­щал приставу, что его господин со всем смирился и мыслит лишь о спасении души и своей бедствующей семье. Летом 1604 года в Польше появился Лжедми-трий, а уже в феврале 1605 года резко меняются донесения пристава при «старце Филарете». Перед нами уже не смиренный монах, а политический борец, заслышавший звуки боевой трубы. По словам пристава, старец Филарет живет «не по монастырскому чину, всегда смеется, неведомо чему, и говорит про мирское житье, про птицы ловчие и про собаки, как он в мире жил». Другим же монахам Филарет гордо заявил, что «увидят они, каков он впредь будет». И в самом деле увидели. Меньше чем через полгода после того, как пристав отправил свой донос, Филарет из ссыльного монаха превратился в митрополита ростовского: в этот сан.его возвелТГТго приказанию^ «царя Дмитрия». Все дело в с!вязях_самозванца с романовской семьей. Как только Щжещдггрйй] появился в Польше, правйтель-ство Годунова заявило, что он самозванец,_Юшка_ (а в монашестве — Григорий) Богданов сын Отрепьев, дьякон-расстрига Чудова монастыря, ШстШвшш: при [гютрцархеТИове («для письма». Вероятно, так и было: правительствсГТТыло заинтересовано в том, чтобы на­звать подлинное имя самозванца, а выяснить правду тогда было легче, чем сейчас, через без малого четыре века. Отрельев_^се до пострижения был холопом Рома-Н£вых1и постригся .В. монахи^ видимо, после их ссылки. Не они ли подготовили юношу к роли самозванца? "Во всяком случае, само появление Лжедмитрия никак не связано с иноземными интригами. Прав был /В. О. Ключевский, когда писал о Лжедмитрии, что «он [ был только испечен в польской печке, а заквашен ' в .Москве».

Польше не^только не принадлежала инициатива аван-торы'ЛжеДмитрия, но, напротив, когхщ, Сигизмунд III Ваза долго колебался, стоит ли поддерживать пре­тендента. Он лишь разрешил польским шляхтичам, \если пожелают7, "вступать в войско Лжедмитрия. Их '[набралось чуть больше (полутора тысяч| К ним присое­динились несколько сотен, русских дворян-эмигрантов !j да еще донские и зaпopoжcкиeJкaзaки, видевшие в похо-' де хорошую возможность для военной добычи. Претен­дент на престол располагал, таким образом, всегд лишь горсткой, «жменей» воинов—(Около четырёх тысячЗ С ними он и перешел через ДнейрТ"-

Лжедмитрия уже ждали, но возле Смоленска: оттуда открывался более прямой и короткий путь на Москву. Он же предпочел путь подлиннее: через Днепр переб­рался возле Чернигова. Зато войскам Лжедмитрия предстояло идти через Северскую землю, где накопи­лось много горючего материала: недовольные своим положениемА/мелкие служилью люди,5тюдвергающиеся особо сильнбй эксплуатации в небольших поместьях крестьяне,Достатки разгромленных войсками Годунова казаков, поднявших под руководством атамшГа1Хдопка восстание, нак6нёц,г> множестао~бёглых7~"собравшихся здесь в голодные годы. Именно эти недовольные массы, а не польская помощь, помогли Лжедмитрию дойти до Москвы и воцариться там.

В Москве Лжедмитрии тоже не превратился в по­льского ставленника." Онне торопился выполнять свои обещания:/; Православие" оставалось государственной религией; более того, царь не разрешил строить в Рос­сии католические церкви.г,Ни Смоленск, ни Северскую землю он не отдал королю и предлагал только запла­тить за них выкупД< Он даже вступил в конфликт с Ре­чью Посполитой. Дело в том, что в Варшаве не призна­вали за русскими государями царского титула и имено­вали их только великими князьями. А Лжедмитрии стал называть себя даже цесарем, то есть императо­ром. Во время торжественной аудиенции Лжедмитрии долго отказывался даже взять из рук польского посла грамоту, адресованную великому князю. В Польше были явно недовольны Лжедмитрием, позволявшим себе самостоятельность.

Раздумывая над возможной перспективой утвержде­ния Лжедмитрия на престоле, нет смысла учитывать его самозванство: монархическая легитимность не мо­жет быть критерием для определения сути политиче­ской линии. Думается, личность Лжедмитрия была хорошим шансом для страны: смелый и решительный, образованный в духе русской средневековой культуры и вместе с тем прикоснувшийся к кругу западноевро­пейскому, не поддающийся попыткам подчинить Рос­сию Речи Посполитой. И вместе с тем этой возможно­сти тоже не дано было осуществиться. Беда Лжедми­трия в том, что он был авантюристом. В это понятие у нас обычно вкладывается только отрицательный смысл. А может, и зря? Ведь авантюрист — человек, который ставит перед собой [ДёдиЛ превышающие те средства, которыми он располагает для их достиже­ния. Вез доли авантюризма нельзя достичь успеха ||в политике. Просто того авантюриста, который добил-;;ся успеха, мы обычно называем выдающимся полити­ком.

Средства же, которыми располагал Лжедмитрии, были в самом деле неадекватны его целям. Надежды, возлагавшиеся на него разными силами, противоречили одна другой. Мы уже видели, что он не оправдал тех надежд, которые возлагали на него в Речи Посполитой. йЧтобы заручиться .поддержкой (двг^рянгтвя^, царь щедро раздавал земли и деньги. Но и то, и другое не бесконеч-ноТДёньги Лжедмитрии занимал у монастырей. Вместе с просочившейся информацией о католичестве царя зай\№1_гревожили духовенство и вызывали его ропот. ^/^Её£ЕЙН? надеялись, что добрый царь Дмитрий вос-,' становит право перехода в Юрьев день, отнятое у них Годуновым. Но, не вступив в конфликт с дворянством, Лжедмитрии не мог этого сделать. Поэтому крепостное право было подтверждено и лишь дано разрешение крестьянам, ушедшим от своих господ в голодные годы, оставаться на новых местах. Эта мизерная уступ­ка не удовлетворила крестьян, Но вместе с тем вызвала недовольство у части дворян. Короче: ни один социаль-нйоУ"слой внуЦта-хтрщ^—ня одна сила_з^е^_£убежами н£_имели оснований поддерживать царя. Потому-то так лёгксГи был свергнут он с престолаТ~

На импровизированном] земскомсоборе/ (из случайно находившихся ~ТГ~Москвё людей) царем был избран («выкликнут», как говорили презрительно тогда)[князь7 щасилий HB^nora4_JIIyjHcjaffl] Трудно найти добрые сло-ва~ДЛя~Этого человека. Бесчестный интриган, всегда готовый солгать и даже подкрепить ложь клятвой на кресте,— таков^ьш^«л^садыйцаредворец» (Пушкин), вступивший в(1б06 гаду на престол? Но независимо от личных качеств^царя Василия его царствование тоже могло стать началом хороших перемен в политическом строе Русского государства. Дело в тех обязательствах, которые он вшцжден..был дать при вступлении на престол.

О Шуйский впервые в истории России присягаул под­данным: дал «запись», соблюдение которой закрепил целованием, креста. Эту «крестоцеловальную запись» иногда трактуют как ограничение царской власти в по­льзу бояр и на этом основании видят в Шуйском «боярского царя». В самом ограничении самодержа­вия, хотя бы и в пользу бояр, нет ничего дурного: ведь именно с вольностей английских баронов начинался английский парламентаризм. Вряд ли необузданный деспотизм лучше, чем правление царя совместно с ари­стократией. Но в «крестоцеловальной записи» вовсе не былореального ограничения власти царя. Вчитаемся в' нее.

Прежде всего Шуйский обещал «всякого человека, } не осудя истинным ^Хй£м)с_боярь1 своими, смерти не J; предати». Таким образом создавались законодательные гарантии против_бессудных опал и казней времени опричнины.^ТДалее новый царь клялся неотшщзхь имущества у>наследников и родственников осужденных, если «они в той вине невинны», такие же гарантии давались купцам и всем «черным людям». В заключе-ниеЗАцарь Василий^* обязывался не слушать ложных доносов («доводов») и решать дела только после тща­тельного расследования («сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи»).

Историческое значение «крестоцеловальной записи» Шуйского Оне только в ограничении произвола само- державия, дажеike столько в том, что впервые был провозглашён пщнцдп_щщаданияjronbjKojgoсуду (что, несомненно, тоже важно)з/а в том, что это^ был пер­ вый договор царя со своими подданными. Вспомним, что для Ивана Грозного все" его подданные были лишь рабами, которых он волен жаловать и казнить. Даже мысли, что не его «холопы» ему, а он им будет присягать, «целовать крест», не могло возникнуть у Ивана IV. Ключевский был прав, когда писал, что «Василий Шуйский превращался из государя холопов в правомерного царя подданных, правящего по зако­ нам». Запись Шуйского была первым робким и неуве­ ренным, но шагом к правовому государству. Разумеет­ ся, к феодальному ~~

studfiles.net

Царь Дмитрий (Лжедмитрий I) около 1581-1606

Царь Дмитрий (Лжедмитрий I)

около 1581-1606

По одной из версий, Лжедмитрий – галичский дворянин Юрий Богданович Отрепьев, сын стрелецкого сотника Богдана Отрепьева, монах-расстрига. В 1602 году бежал из России в Речь Посполитую. Оттуда с войском пересек русскую границу. Выдавал себя за чудом спасшегося царевича Дмитрия, погибшего в 1591 году в Угличе.

20 июня 1605 года «царь Дмитрий Иванович» вступил в Москву. Он обладал весьма примечательной, но непривлекательной внешностью: «Возрастом (ростом) мал, груди имея широки, мышцы имея толсты. Лице ж свое имея не царского достояния, препросто обличие имяху». Другое описание дополняет: «Обличьем бел, волосом рус, нос широк, бородавка подле носа, уса и бороды не было, шея коротка».

«Новый летописец» сообщает, что многие москвичи опознали беглого инока и «плакали о своем согрешении», но ничего не могли поделать. Итак, с первого же появления в Москве в качестве царя Отрепьев был узнан. Пока москвичи воочию не видели претендента на престол, они, охваченные общим порывом, верили в его «истинность».

Драматизм ситуации заключался в том, что жители Москвы свергли царя Федора Борисовича Годунова, которому приносили присягу, целуя крест, а измена крестному целованию считалась одним из страшных грехов. Впрочем, в первые месяцы правления Лжедмитрия I сомнения в его царском происхождении овладевали лишь теми, кто знал когда-то Григория Отрепьева.

После встречи на Красной площади Лжедмитрий отправился в Успенский собор, где кланялся московским святыням, а затем – в Архангельский собор, где произнес патетическую речь над гробами Ивана Грозного и Федора Ивановича.

Важнейшим событием для Самозванца стала его встреча с мнимой матерью – Марией Федоровной Нагой, в иночестве Марфой. Ее было приказано доставить из Никольского монастыря на Выксе, где опальная царица-инокиня находилась в ссылке. Встреча произошла в селе Тайнинском, куда Лжедмитрий выехал навстречу Марфе. По свидетельству современников, они обнялись и плакали как мать с сыном. Что стояло за этой сценой, и что творилось в душе царицы-инокини, мы никогда не узнаем.

Вскоре после вступления Лжедмитрия в Москву были обвинены в подготовке мятежа наиболее знатные бояре – князь Василий Иванович Шуйский и его братья. Только ходатайство царицы Марфы Нагой спасло Василия Шуйского от смертного приговора, замененного ссылкой. Этим Лжедмитрий I нажил себе опаснейшего врага. Совершая одну ошибку за другой, новый царь и не собирался идти навстречу ни боярам, ни москвичам, ни своим польским друзьям и покровителям.

Никогда еще москвичи не видели в столице такого количество поляков и литовцев – приверженцев католичества, которых часто называли «погаными». Возмущала горожан и заносчивость казаков, которые чувствовали себя победителями и веселились в московских кабаках, пропивая государево жалованье. Однако более всего шокировало москвичей поведение самого Лжедмитрия. Новый царь разительно отличался от своих предшественников. Ночные похождения расстриги, к которому, согласно И. Массе, приводили красивых девиц, женщин и монахинь, также вскоре получили широкую известность, равно как и его насилие над Ксенией Годуновой. По-видимому, как и Иван Грозный, Лжедмитрий не чуждался содомии, сурово осуждавшейся в московском обществе. Самозванец не боялся грубо ломать установившийся дворцовый церемониал, пренебрегал всеми правилами и установлениями, без которых немыслима была жизнь русских государей. Самодержец, например, не спал после обеда, как было принято, и не соблюдал церковных постов.

Самозванец был щедр на раздачи и богатые подарки польскому и литовскому войску, и в то же время он занимал деньги у монастырей, но не торопился возвращать их. Он объявил о намерении вступить в войну с Крымом и начал отправлять артиллерию и войска в Елец (мечтая о славе Александра Македонского, Лжедмитрий намеревался возглавить новый крестовый поход против неверных и звал с собой короля и папу). В связи с этим поползли слухи о том, что Самозванец собирается погубить всех православных христиан в войне с ханом. Наконец царь заявил о своем намерении жениться на католичке (по представлениям русского Средневековья – еретичке), полячке Марине Мнишек, что также вызвало в народе сильное недовольство.

Довольно скоро Самозванец понял, что у него есть все основания опасаться за свою жизнь, и окружил себя внушительной охраной, в основном набранной из поляков и немцев.

22 ноября 1605 года посол Лжедмитрия думный дьяк А.И. Власьев в Кракове, бывшем тогда столицей Речи Посполитой, представлял особу царя во время церемонии обручения с Мариной Мнишек. В марте 1606 года нареченная московская царица двинулась из Самбора (города, где был воеводой ее отец) в путь и 1 мая въехала в Москву, торжественно встреченная войсками, придворными и народом. Марину Мнишек сопровождала большая свита. Москвичи, по словам К. Буссова, были «очень опечалены тем, что у них появилось столько иноземных гостей, дивились закованным в латы конникам и спрашивали живущих у них в стране немцев, есть ли в их стране такой обычай: приезжать на свадьбу в полном вооружении и в латах».

Недовольство москвичей умело использовали враги царя – бояре Шуйские, давно готовившие заговор против Самозванца. К Шуйским примкнули и другие бояре, дворяне и дьяки. Их ненависть к Самозванцу вполне понятна – интриговавшие против Годунова, они, тем более, не желали подчиняться безродному выскочке. Шуйские внушали своим сторонникам, а те распространяли по Москве слухи, что новый царь – еретик и самозванец, собирается при помощи немцев и поляков истребить всех бояр, уничтожить церкви и искоренить православную веру, а распространить на Руси «латинство», то есть католичество. Эти внушения падали на благодатную почву.

Между тем, Самозванец с упоением предавался развлечениям. Балы чередовались с охотой, к которой бывший чернец весьма пристрастился и даже проявлял во время нее чудеса храбрости. На охоте в подмосковном селе Тайнинском Лжедмитрий бросился на медведя и с одного удара убил его, всадив рогатину с такой силой, что даже рукоятка сломалась, а затем саблей отсек зверю голову. Как можно видеть, силой и крепостью он был не обижен.

Свадьба, состоявшаяся 8 мая 1606 года, еще больше вскружила голову Самозванцу, а москвичей возмутила бесцеремонным нарушением православных канонов и традиций. Пока в кремлевском дворце шли веселые балы и пиры, Шуйские тщательно готовили мятеж.

Утром 17 мая в городе загудел набат. С криками о пожаре в Кремль ворвались верные Шуйским дворяне. Стража Самозванца во главе с П.Ф. Басмановым была перебита. Лжедмитрий пытался бежать, но был схвачен; его допрашивали и истязали, пока не убили. Обезображенный труп Самозванца был брошен на Лобное место, на живот ему положили скоморошью маску, на грудь – волынку, а в рот вставили дудку. Одновременно с этим по всему городу происходили страшные погромы. Народ расправлялся со многими поляками и другими иноземцами, приехавшими на царскую свадьбу.

Последние минуты Дмитрия Самозванца. Художник Карл Вениг. 1879

Так бесславно закончилось правление Лжедмитрия I-первого в череде русских самозванцев, который был и единственным, кому удалось достичь престола.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

biography.wikireading.ru

Архнадзор » Архив » Бешенство Судьбы

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Александр Можаев

Опубликовано Страна.ру

Смутное время является смутным не только в плане тотального помутнения умов и нравов, но и в плане краеведческом — чорт ногу сломит во всех этих номерных государях и труднопроизносимых гетманах, в кровавой чехарде перемещений боевых бригад по карте города. В Москве юбилей окончания Смуты отпраздновали открытием памятника у Ростокинского акведука, на месте лагеря бойцов Второго ополчения. Хорошо, но мало: в центре столицы нет ни пяди земли, не залитой, как говорится, по щиколотку русской и зарубежной кровью в годы Смутного времени. Попытаемся привязать к нынешней подоснове самые колоритные жанровые сцены Лихолетья.

Как известно, в фундамент интриги Смутного времени положено (как тогда считали) детоубийство или (как это теперь называется) медийное манипулирование кровавыми мальчиками. Младший сын Ивана Грозного, восьмилетний царевич Дмитрий, загадочно погиб в городе Угличе 15 мая 1591 года. Историки пришли вроде к тому, что гибель наследника была несчастным случаем и Годунов оказался в прикупе не нарочно. Тем не менее, эта смерть стала настоящим проклятьем России. Можно долго гадать, за что именно — в русской истории все так запутано, что очевидным первоисточником всех бед, и прошлых, и нынешних, можно считать лишь грех Адама.

В 1604 году, на волне наводнивших страну слухов о том, что царевич таки жив, в Россию вторгается польско-казачье войско п/у Лжедмитрия Первого (он же Григорий Отрепьев). Весной 1605-го, в разгар войны, умирает царь Борис Годунов, и армия немедленно берет сторону Лжедмитрия. Самозванец радостно входит в Москву.

Географическая отправная точка всех несчастий — Президентский корпус Кремля, вернее, стоявший на его месте Чудов монастырь, беглым монахом которого, вероятно, являлся Отрепьев. Григорий начал отождествлять себя с последним Рюриковичем в 1603 году, будучи с неофициальным визитом в Польше. Отождествлял, как видно, успешно — не прошло и двух лет, как он уже прибыл в Москву наследовать престол (предварительно устранив законного государя Фёдора Годунова — 16 от роду, два месяца на троне, «мы видели их мертвые трупы»).

Первыми Лжедмитрия встретили Серпуховские ворота — ну, вы знаете, напротив МакДональдса у станции «Добрынинской». Очевидец описывал это судьбоносное событие так: «В тот день можно было видеть многих отважных героев, большую пышность и роскошь. Длинные широкие улицы были так полны народу, что ни клочка земли не видать было. Крыши домов, а также колоколен и торговых рядов были так полны людьми, что издали казалось, что это роятся пчелы».

Длинная улица — Ордынка. Процессия переходит реку по тогда еще наплавному Москворецкому мосту и через Водяные ворота Китай-города въезжает на Васильевский спуск. В этот миг «поднялся сильный вихрь, и, хотя в остальном стояла хорошая погода, ветер так погнал пыль, что невозможно было открыть глаза. Русские очень испугались…». Следующей весной, при въезде в Москву Марины Мнишек, по дороге с Никитской к Воскресенскому мосту пыльное знамение повторилось вновь.

Через 11 месяцев в Москве вспыхнет бунт, Лжедмитрий будет убит и объявлен своевременно выявленным антихристом. Но эти одиннадцать московских месяцев были для Лжедмитрия славным временем — короновался, женился на польской барыне Маринке, построил себе в Кремле роскошный дворец «на польский манер». Собственно, этот манер его и сгубил — русский царь упрямо не хотел ассимилироваться и вообще расслабился. Не ходил в баню, не спал после обеда, не растил бороду, не блюл посты, всё пиры да охота — хорошо быть русским царем! Ходил по дворцу без свиты, на улицах не брезговал заговаривать с простолюдинами. Многое могло бы сойти с рук, кроме одного — панский наймит проявлял крайне подозрительную склонность к раннебарочной, ети ее, музыкальной культуре. А у нас такого не прощают: «Войско бунтует, говорят, царь — ненастоящий!!».

По городу ходили слухи о мятеже, готовящимся братьями Шуйскими, но Лжедмитрий не придавал им должного значения. Лишь услыхав на рассвете вопли кровожадной толпы, Гришка выпрыгнул в окно второго этажа. Этажи тогда были не чета нынешним — расшибся, повредил ногу. Это произошло на южном склоне Боровицкого холма, ниже нынешнего Большого дворца — здесь находился Запасный дворец, на сводах которого самозванец и выстроил свои хоромы, в народе прозванные Блудничьими.

Стрельцы мигом спровадили его на боярский суд, к руинам разрушенного Лжедмитрием жилого Годуновского терема (судя по всему, сейчас это огороженный проезд между БКД и Оружейной палатой). Суд был скор: единогласно постановили, что Гришка «осмелился присвоить себе царство, самое могущественное в мире христианском». Приговор высокородные судьи исполнили сами: боярин Волохин со словами «Вот я благословляю польского свистуна» выстрелил из лука, остальные добили мечами. Привязав тело веревкой за шею, поволокли на Торг, Красную площадь. По дороге остановились у Вознесенского монастыря, вывели из келий вдовствующую царицу Марфу, мать убиенного в Угличе царевича, и потребовали высказать личное мнение — «истинный ли этот ее сын». Она долго молчала, а потом дрожащим голосом произнесла: «Вам виднее».

Тело бросили на Лобном месте, где всячески изгалялись над ним в течение трех дней. Хоронили тоже весело, с приключеньями. Вывезли за город, закопали на убогом кладбище, но в народе пошел слух, что ночами над могилой появляются «какие-то огни». Вырыли, с прибаутками прокатили через весь город на телеге и вывезли вон теми же Серпуховскими воротами, какими недавно он входил в столицу под общее ликованье. И, привязав к столбу, сожгли — ну, там же, у МакДональдса. А прах зарядили в пушки и отправили по ветру.

По Москве тем временем шли страшные польские погромы, которые некий мудрый наблюдатель назвал «неожиданным бешенством госпожи Судьбы». Первый удар приняла Маринкина свита, квартировавшая на Никитской улице. С особым рвением толпа разделалась с ненавистными барочно-польскими музыкантами — «и этих потешников не пощадили…»

На царство «выкликнут» Василий Шуйский, но развеять поселившуюся в умах Смуту сложней, чем прах самозванца. Вновь пошли разговоры о том, что изуродованное, да еще прикрытое шутовской маской тело на Лобном месте принадлежало не Дмитрию, а что истинный-то царь Дмитрий Иоаннович снова ушел лесом и еще ух как вернется.

В 1606 году, в целях пресечения кривотолков, Шуйский велел перенести мощи погибшего 15 лет назад царевича из Углича в Москву. Мощи, заметьте, совершенно нетленные (пошли слухи, что в гробу находилось тело похожего ребенка, может быть, нарочно убиенного). Встреча траурной процессии произошла в Тайнинском — бывшее село на окраине Мытищ, его церковь хорошо видна с Кольцевой автодороги. Здесь гроб был открыт, и на опознание опять вызвали несчастную мать. На этот раз она не смогла произнести ни слова. Потом, при перезахоронении тела в Архангельском соборе, Марфа все же публично поддержала текущую версию, но ситуацию это уже не спасло.

В том же 1606-м к общему хаосу подключился крестьянский герой Иван Болотников, вставший лагерем в Коломенском (дубы которого так же помнят визиты первого и второго самозванцев), в самопровозглашенной должности воеводы условного «царевича Дмитрия». Но Василий Шуйский, хоть и не с первой попытки, в 1607-м с Болотниковым разобрался в традициях времени: пленили, ослепили, утопили.

В 1608 году к Москве подступил Матвей Верёвкин — Лжедмитрий Второй, выдающий себя за спасшегося Лжедмитрия Первого. Взять город штурмом ему не удалось — отряды Шуйского и нового самозванца дефилировали на просторах подмосковных лугов от Химок до метро «Краснопресненская», дважды крепко сошедшись на Ходынском поле (не менее 14000 погибших). Лжедмитрий Веревкин решил обождать и разбил лагерь у стрелки Москвы-реки и Сходни.

Лагерь просуществовал почти два года и был не палаточным городком, а полноценным городом, с бревенчатым острогом и глубокими рвами, с площадями и улицами — предполагают, что размерами он был близок Кремлю. Тушинские краеведы до сих пор спорят о его точном местонахождении. Археологи работали здесь только однажды, в 1898 году, при строительстве Рижской железной дороги. Наверняка можно говорить о том, что сейчас на месте «теневой столицы» Смутного времени находится 15-й автобусный парк. Но может статься, что над ее останками воздвигся и хлебобулочный комбинат, и 13-й микрорайон Тушино, и окружной центр кинологической службы МВД, и даже ручная автомойка. Дико обидно, что исторические адреса такого уровня не то что не обозначены, но даже толком не локализованы на карте современного города.

В 1609 году тушинская банда снялась с якоря «скорым обычаем», но на Москву уже двигалось войско польского короля Сигизмунда. Измученная столица согласилась променять Шуйского на мир с Польшей и 27 августа присягнула на верность польскому королевичу Владиславу. Войско польское вошло в Кремль без единого выстрела, однако Москва скоро об этом пожалела.

Поляки принялись грабить, хамить, курить в храмах и портить девок. Впрочем, до полного беспредела обычно не доходило, беспредельщики наказывались со всей строгостью. Вот, например, картинка, навевающая сложные исторические ассоциации: некто дворянин Блинский, напившись пьян, открыл стрельбу по иконе Богородицы у Сретенских ворот. Московиты возмутились и стали яростно жаловаться польской администрации. Во избежание развития скандала, трагически протрезвевшего Блинского «привели к упомянутым воротам, отрубили на плахе обе руки и прибили их к стене под образом святой Марии, потом провели его через эти же ворота и сожгли в пепел на площади…». Речь идет, кстати, о той площади, где теперь стоит памятник девушке Крупской.

Тем временем патриарх Гермоген освободил народ от присяги польскому королю, инициированной боярами — в воздухе пахло грозою. Поводом для кровопролития послужила ссора между поляками и москалями, произошедшая в марте 1611-го, то ли на Красной, то ли на пресловутой Болотной площади. Город вскипел, интервенты выскочили из Кремля и порубили еще около 7000 горожан, начав (словно в отместку за погром 1605-го) с Никитской улицы. Как писали позже поляки: «без согласия богатых хороших людей было учинено восстание глупыми и пьяными холопами».

«Глупые холопы» рыли рвы и ставили баррикады, польская конница не могла пробиться на Покровку, Москва была зажжена в шести местах и выгорела «от Арбата до Кулишек»: «Пожар был так лют, а горевшие домы имели такой страшный вид и такое испускали зловоние, что Москву можно было уподобить только аду». Улицы и базар (Красная площадь) «были устланы мертвыми, так что негде было ступить».

На следующий день русские овладели Волхонкой, но поляки, выйдя на ещё крепкий лёд Москвы-реки через Тайницкие ворота, неожиданно ударили с тыла, ворвавшись в незапертые Пречистенские ворота и «побили всех насмерть». Тут же подошел из Можайска «пан Струсь с тысячей отборных конников, которые стали рыскать по городу, жечь, убивать и грабить всё, что им попадалось». Последним пало мятежное Замоскворечье, вся Москва была опустошена, «и был плач, рыдание велие и вопль мног».

Но к городу уже подходило ополчение Прокопия Ляпунова — закипели уличные бои, а на Лубянке (против «Седьмого континента») занял оборону князь Пожарский. Занял прямо у ворот собственного двора — нынешний бесхозный №14. Этот дом (одновременно один из главных адресов Москвы 1812-го) встретил двойной юбилей, осыпаясь фасадами, затянутыми в строительную сетку. Он еще не был предметом профессионального изучения, поэтому неизвестно, что в нем сохранилось от самого Пожарского. Но есть данные, что в левой половине дома таятся некие древние части.

В 1611-12 годах Москва была сплошным полем боя. Собственно, от города мало что оставалось: поляки удерживали Кремль и Китай-город, а вокруг простирались «грязь и пепел», средь которых торчали остовы погорелых и разграбленных храмов (сейчас в Белом городе сохранились четыре из них). Основной удар приняли городские стены, тогда завязанные в единый оборонный узел — верхом можно было пройти от Кремля вдоль всего (нынешнего) Бульварного кольца. По ночам русские делали вылазки, шепотом подтаскивали приставные лестницы, забрасывались на стены под огнем мушкетеров. Археологи закладывали немногочисленные шурфы в бывшем китайгородском рву у Политехнического музея — говорят, что он по сю пору полон оружием и доспехами.

По нескольку раз переходили из рук в руки многие башни и ворота Белого города, а Семиверхую башню, стоявшую на углу набережной и Соймоновского проезда, поляки неспроста прозвали Чертовой кухней: москвичи подожгли ее пороховой погреб, когда в башне находилось 300 оборонявшихся поляков. «Пламя охватило все здание, оставалось одно средство: спускаться по веревке к реке. Хотя и там смерть была перед глазами, ибо лишь кто спускался на землю, москвитяне тотчас рассекали его, но наши хотели лучше умереть под саблею, чем в огне».

Гарнизон поляков меж тем был невелик, а к Москве (к лагерю у Симонова монастыря) стягивались десятки тысяч новых ополченцев. Все могло бы закончиться в 1611-м — победа казалась близкой. Но рухнуло из-за свары руководителей, Ляпунов был убит. Но осада продолжалась и русские изнуряли запертых в златоглавую мышеловку голодных поляков «многократными, длительными и ужасающими штурмами». Пару раз к Кремлю пробивались обозы с подмосковной провизией, но её хватало ненадолго. Ели «кошек, и мышей, и людей».

Лишь в августе следующего, 1612 года к городу подошло Второе ополчение князя Пожарского. Ставкой князя стал острог на Остоженке, у церкви Ильи Обыденного. На помощь осажденным подоспел пан Ходкевич, встретившийся с Пожарским за Арбатскими воротами. Это была не просто стычка, но долгая, семичасовая битва с конницей и рукопашной… Многие ли москвичи и гости столицы, проходящие Арбатом, памятуют, что он — суть еще одно поле русской славы?

Несколько дней бои шли по всему городу: немало героев полегло на Пушкинской площади, ареной ожесточенных сражений стали укрепленные остроги на Балчуге, а также в окрестностях Климентовского переулка (вероятно, каменные ядра, найденные в Кадашах и хранящиеся теперь в притворе Воскресенской церкви, являются артефактами того времени).

В итоге русские выжгли принадлежавший врагам Китай-город, «кинув извне огненный снаряд», и заперли поляков в кремлевских стенах. Осада продолжалась до конца октября. Поляки отказывались сдаваться и сдавать награбленное, а голод тем временем стал чудовищным. Сидели, обложившись сокровищами царей, палили по русским из мушкетов крупным жемчугом, но — «хотя золото и драгоценные камни имеют замечательные свойства, они не могут насытить голодный желудок». Кремль насмотрелся видов: «Идучи от церкви Пресвятой Богородицы голову и ноги человечьи у яме нашли у костре; пленников московских пехоте з тюрьмы подавали, тых всех поели; москвича у ворот Никольских гайдуки выскочивши порвали и зараз зъилы; у Китай-городе у церкви Богоявления книг нашли пергаменовых, тем и травою живилися…» Известна история о двух родовитых панах, которые дрались из-за жмурика на дуэли: один обосновывал свои притязания тем, что покойный был в его подчинении, другой — тем, что приходился ему дальним родственником.

Результат очевиден: ровно четыре века назад поляки, излившиеся из Кремля через Троицкие ворота, подписали капитуляцию. На этом бы месте поздравить всех с долгожданной победой и сказать: хорошо, что хорошо кончается. Но это, к сожалению, был еще не конец. Смутное время на то и смутное, что до сих пор непонятно, какой год или событие считать его окончанием. Интересно, что 1612-й как окончательный и победный никто, кроме официальных лиц, всерьез не рассматривает: 4 ноября 1612 года Второе народное ополчение освободило только Москву и прилегающие территории. Чехарда царей и претендентов прекратилась в 1613-м избранием на царство Михаила Романова. Но поляки и литовцы продолжали разорять русские земли до 1618 года, когда обескровленная Русь была вынуждена принять унизительные условия Деулинского перемирия с Речью Посполитой — именно по этому договору к полякам отошел, например, Смоленск. Территории, потерянные Россией в результате событий Смутного времени, удалось вернуть только в середине XVII века, да и то «повезло» — Польша, втянутая в европейскую Тридцатилетнюю войну, не смогла удержать «русский трофей».

Но вернемся, еще ненадолго, к судьбе непосредственных участников русской Смуты. Маринка Мнишекова, бывшая русская царица, жена первого Лжедмитрия, будучи унаследована Вторым, в 1611-м имела несчастье родить от него сына. Случилось это уже после смерти Веревкина, зарубленного собственными же коллегами по соображениям личной неприязни.

Смута была готова сделать новый виток — Калуга, Казань и Вятка уже признали младенца законным наследником. Но первый Романов, государь Михаил Федорович, в ноябре 1614-го закрыл тему самым решительным образом. Трехлетний Ворёнок был публично повешен у тех же Серпуховских ворот. «В это время была метель и снег бил мальчику по лицу, он несколько раз спрашивал плачущим голосом: «Куда вы несете меня?». Но люди, несшие ребенка, не сделавшего никому вреда, успокаивали его словами, доколе не принесли его (как овечку на заклание) на то место, где стояла виселица…». Ничего личного, только политика.

Когда спустя 300 лет Ленин распоряжался о расстреле царской семьи, он тоже не имел в виду ничего личного. Но даже далекий от мистики человек вздрогнет: начало и конец династии Романовых ознаменованы зверскими детоубийствами, причем в первом случае — публичным.

В 1917 году Максимилиан Волошин написал «Деметриус Император» — страшную поэму о судьбе коллективного «царевича Дмитрия» русской смуты, заканчивающуюся словами: «Так, смущая Русь судьбою дивной, четверть века — мертвый, неизбывный, правил я лихой годиной бед. И опять приду — чрез триста лет»…

Facebook

Twitter

Мой мир

Вконтакте

Одноклассники

Google+

Распечатать статью Распечатать статью

Опубликовано 9 ноября 2012 в 18:08. Рубрики: Будни краеведения. RSS лента комментариев к этой записи. Вы можете оставить комментарий, или трекбек с Вашего сайта.

www.archnadzor.ru

В. Б. Кобрин. «Смута» (извлечение) (ж. «Родина», 1991, № 3)

АрхеологияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБотаникаБухгалтерский учётВойное делоГенетикаГеографияГеологияДизайнИскусствоИсторияКиноКулинарияКультураЛитератураМатематикаМедицинаМеталлургияМифологияМузыкаПсихологияРелигияСпортСтроительствоТехникаТранспортТуризмУсадьбаФизикаФотографияХимияЭкологияЭлектричествоЭлектроникаЭнергетика

Приложение

<...> Федор Иванович занимал царский престол четырнадцать лет, но из них, по меньшей мере, 12, а, то и 13 фактически правителем страны был Борис Годунов.

В 1598 г., после смерти Федора, Земский собор избрал Бориса царем. Иначе и быть не могло. За годы своего правления Годунову удалось собрать вокруг себя — и в Боярской думе, и среди придворных чинов — «своих людей».

Можно по-разному относиться к личным качествам Бориса Годунова, но даже самые строгие его критики не могут отказать ему в государственном уме, а самые рьяные апологеты не в состоянии отрицать, что Борис Федорович не только не руководствовался в своей политической деятельности моральными нормами, но и нарушал их для собственной выгоды постоянно. И все же он был, прежде всего, талантливым политическим деятелем, несомненным реформатором. И судьба его трагична, как судьба большинства реформаторов.

Удивительный парадокс: Иван Грозный привел страну даже не к краю пропасти, а просто в пропасть. И все же в народной памяти он остался порой внушающим ужас, отвращение, но ярким и сильным человеком. Борис же Годунов пытался вытащить страну из пропасти. И поскольку ему это не удалось, он оказался устраненным из фольклора, а в массовом сознании сохранился лишь своим лукавством, изворотливостью и неискренностью. Методы Годунова резко отличались от методов царя Ивана. Борис был беззастенчив и жесток в устранении своих политических противников, но только реальных, а не выдуманных. Он не любил устраивать казни на площадях, торжественно и громогласно проклинать изменников. Его врагов тихо арестовывали, тихо отправляли в ссылку или в монастырскую тюрьму, а там они тихо, но обычно быстро умирали — кто от яда, кто от петли, а кто неизвестно от чего.

Вместе с тем Годунов стремился к сплочению, к консолидации всего господствующего класса. Это была единственно правильная политика в условиях всеобщего разорения страны.

Однако именно на время правления Бориса Годунова приходится и утверждение крепостного права в России. <...>

Внутренняя политика Годунова была направлена на стабилизацию положения в стране. При нем идет строительство новых городов, особенно в Поволжье. Именно тогда возникли Самара, Саратов, Царицын, Уфа. Облегчилось положение посадского населения: крупные феодалы больше не имели права держать в своих «белых», не обложенных податями слободах ремесленников и торговцев; все, кто занимался промыслами и торговлей, должны были отныне входить в посадские общины и вместе со всеми платить государственные налоги — «тянуть тягло».

Во внешней политике Борис Годунов стремился к победам не столько на поле брани, сколько за столом переговоров. Несколько раз удалось продлить перемирие с Речью Посполитой. Хорошо развивались отношения с государствами Средней Азии. Укреплялась оборона южных границ. Единственная война, начатая Россией в правление Бориса Годунова, была направлена против Швеции. После трех лет военных действий в 1595 г. был подписан Тявзинский мирный договор, вернувший России Ивангород, Ям, Копорье и волость Корелу.

Борис Годунов сделал первую до Петра попытку прорвать культурную отсталость России от стран Западной Европы. В страну приезжает много, значительно больше, чем раньше, иностранных специалистов — военных и врачей, разведчиков полезных ископаемых («рудознатцев») и мастеров. Бориса Годунова обвиняли (как через сто лет Петра I) в излишнем пристрастии к «немцам» (как называли в России западноевропейцев). Впервые «для науки разных языков и грамотам» было отправлено в Англию, Францию, Германию несколько молодых дворян. В Смутное время они не решились вернуться на родину и «задавнели» за границей; один из них в Англии перешел в англиканство, стал священником и даже богословом.

Вероятно, если бы в распоряжении Годунова оказалось еще несколько спокойных лет, Россия более мирно, чем при Петре, и на сто лет раньше пошла бы по пути модернизации. Но этих спокойных лет не было. <...>

В чем причины провала всех попыток Бориса Годунова преодолеть голод, несмотря на искреннее стремление помочь людям? Прежде всего, в том, что царь боролся с симптомами, а не лечил болезнь. Причины голода коренились в крепостничестве, но даже мысль о восстановлении права крестьян на переход не приходила в голову царя. Единственной мерой, на которую он решился, было разрешение в 1601—1602 гг. временного ограниченного перехода некоторых категорий крестьян. Эти указы не принесли облегчения народу.

Голод погубил Бориса. Волнения охватывали все большие территории. Царь катастрофически терял авторитет. Те возможности, которые открывало перед страной правление этого талантливого государственного деятеля, оказались упущены. Победа самозванца была обеспечена, по словам Пушкина, «мнением народным».

О Лжедмитрии I накопилось и в литературе, и в массовом сознании много ложных стереотипов. В нем видят обычно агента, марионетку польского короля и панов, стремившихся при его помощи захватить Россию. Совершенно естественно, что именно такую трактовку личности Лжедмитрия усиленно внедряло правительство Василия Шуйского, севшего на престол после свержения и убийства «царя Дмитрия». Но сегодняшний историк может более беспристрастно отнестись к деятельности молодого человека, год просидевшего на русском престоле.

Судя по воспоминаниям современников, Лжедмитрии I был умен и сообразителен. Его приближенные поражались, как легко и быстро он решал запутанные вопросы. Похоже, он верил в свое царское происхождение. Современники единодушно отмечают поразительную, напоминающую петровскую смелость, с какой молодой царь нарушал сложившийся при дворе этикет. Он не вышагивал степенно по комнатам, поддерживаемый под руки приближенными боярами, а стремительно переходил из одной в другую, так что даже его личные телохранители порой не знали, где его найти. Толпы он не боялся, не раз в сопровождении одного-двух человек скакал по московским улицам. Он даже не спал после обеда. Царю прилично было быть спокойным и неторопливым, истовым и важным, этот действовал с темпераментом своего названого отца, но без его жестокости. Все это подозрительно для расчетливого самозванца. Знай, Лжедмитрий, что он не царский сын, он уж наверняка сумел бы заранее освоить этикет московского двора, чтобы все сразу могли сказать о нем: «Да, это настоящий царь». К тому же «царь Дмитрий» помиловал самого опасного свидетеля — князя Василия Шуйского, который руководил в Угличе расследованием дела о гибели подлинного царевича и своими глазами видел его мертвое тело. Шуйского, уличенного в заговоре, Собор приговорил к смерти, «царь Дмитрий» помиловал.

Не готовили ли несчастного молодого человека с детства к роли претендента на престол, не воспитали ли его в убеждении, что он законный наследник московской короны? Недаром, когда первые вести о появлении самозванца в Польше дошли до Москвы, Борис Годунов, как говорят, сразу сказал боярам, что это их рук дело.

<...> Во всяком случае, само появление Лжедмитрия никак не связано с иноземными интригами. Прав был В. О. Ключевский, когда писал о Лжедмитрии, что «он был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве».

Польше не только не принадлежала инициатива авантюры Лжедмитрия, но, напротив, король Сигизмунд III Ваза долго колебался, стоит ли поддерживать претендента. Он лишь разрешил польским шляхтичам, если пожелают, вступать в войско Лжедмитрия. Их набралось чуть больше полутора тысяч. К ним присоединились несколько сотен русских дворян-эмигрантов да еще донские и запорожские казаки, видевшие в походе хорошую возможность для военной добычи. Претендент на престол располагал, таким образом, всего лишь горсткой воинов — около четырех тысяч. С ними он и перешел через Днепр.

Лжедмитрия уже ждали, но возле Смоленска: оттуда открывался более прямой и короткий путь на Москву. Он же предпочел путь подлиннее: через Днепр перебрался возле Чернигова. Зато войскам Лжедмитрия предстояло идти через Северскую землю, где накопилось много горючего материала: недовольные своим положением мелкие служилые люди, подвергающиеся особо сильной эксплуатации в небольших поместьях крестьяне, остатки разгромленных войсками Годунова казаков, поднявших под руководством атамана Хлопка восстание, наконец, множество беглых, собравшихся здесь в голодные годы. Именно эти недовольные массы, а не польская помощь помогли Лжедмитрию дойти до Москвы и воцариться там.

В Москве Лжедмитрий тоже не превратился в польского ставленника. Он не торопился выполнять свои обещания. Православие оставалось государственной религией; более того, царь не разрешил строить в России католические церкви. Ни Смоленск, ни Северскую землю он не отдал королю и предлагал только заплатить за них выкуп. Он даже вступил в конфликт с Речью Посполитой. Дело в том, что в Варшаве не признавали за русскими государями царского титула и именовали их только великими князьями. А Лжедмитрий стал называть себя даже цесарем, то есть императором. Во время торжественной аудиенции Лжедмитрий долго отказывался даже взять из рук польского посла грамоту, адресованную великому князю. В Польше были явно недовольны Лжедмитрием, позволявшим себе самостоятельность.

Раздумывая над возможной перспективой утверждения Лжедмитрия на престоле, нет смысла учитывать его самозванство: монархическая легитимность не может быть критерием для определения сути политической линии. Думается, личность Лжедмитрия была хорошим шансом для страны: смелый и решительный, образованный в духе русской средневековой культуры и вместе с тем прикоснувшийся к кругу западноевропейскому, не поддающийся попыткам подчинить Россию Речи Посполитой. И вместе с тем этой возможности тоже не дано было осуществиться. Беда Лжедмитрия в том, что он был авантюристом. В это понятие у нас обычно вкладывается только отрицательный смысл. А может, и зря? Ведь авантюрист — человек, который ставит перед собой цели, превышающие те средства, которыми он располагает для их достижения. Без доли авантюризма нельзя достичь успеха в политике. Просто того авантюриста, который добился успеха, мы обычно называем выдающимся политиком.

Средства же, которыми располагал Лжедмитрий, были, в самом деле, неадекватны его целям. Надежды, возлагавшиеся на него разными силами, противоречили одна другой. Мы уже видели, что он не оправдал тех надежд, которые возлагали на него в Речи Посполитой. Чтобы заручиться поддержкой дворянства, царь щедро раздавал земли и деньги. Но и то, и другое не бесконечно. Деньги Лжедмитрий занимал у монастырей. Вместе с просочившейся информацией о католичестве царя займы тревожили духовенство и вызывали его ропот. Крестьяне надеялись, что добрый царь Дмитрий восстановит право перехода в Юрьев день, отнятое у них Годуновым. Но, не вступив в конфликт с дворянством, Лжедмитрий не мог этого сделать. Поэтому крепостное право было подтверждено и лишь дано разрешение крестьянам, ушедшим от своих господ в голодные годы, оставаться на новых местах. Эта мизерная уступка не удовлетворила крестьян, но вместе с тем вызвала недовольство у части дворян. Короче: ни один социальный слой внутри страны, ни одна сила за ее рубежами не имели оснований поддерживать царя. Потому-то так легко и был свергнут он с престола.

На импровизированном Земском соборе (из случайно находившихся в Москве людей) царем был избран («выкликнут», как говорили презрительно тогда) князь Василий Иванович Шуйский. Трудно найти добрые слова для этого человека. Бесчестный интриган, всегда готовый солгать и даже подкрепить ложь клятвой на кресте, — таков был «лукавый царедворец» (Пушкин), вступивший в 1606 г. на престол. Но независимо от личных качеств царя Василия его царствование тоже могло стать началом хороших перемен в политическом строе Русского государства. Дело в тех обязательствах, которые он вынужден был дать при вступлении на престол.

Шуйский впервые в истории России присягнул подданным: дал «запись», соблюдение которой закрепил целованием креста. Эту Крестоцеловальную запись иногда трактуют как ограничение царской власти в пользу бояр и на этом основании видят в Шуйском «боярского царя». В самом ограничении самодержавия, хотя бы и в пользу бояр, нет ничего дурного: ведь именно с вольностей английских баронов начинался английский парламентаризм. Вряд ли необузданный деспотизм лучше, чем правление царя совместно с аристократией. Но в Крестоцеловальной записи вовсе не было реального ограничения власти царя. Вчитаемся в нее.

Прежде всего, Шуйский обещал «всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими, смерти не предати». Таким образом, создавались законодательные гарантии против бессудных опал и казней времени опричнины. Далее новый царь клялся не отнимать имущества у наследников и родственников осужденных, если «они в той вине невинны», такие же гарантии давались купцам и всем «черным людям». В заключение царь Василий обязывался не слушать ложных доносов («доводов») и решать дела только после тщательного расследования («сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи»). Историческое значение Крестоцеловальной записи Шуйского не только в ограничении произвола самодержавия, даже не столько в том, что впервые был провозглашен принцип наказания только по суду (что, несомненно, тоже важно), а в том, что это был первый договор царя со своими подданными. Вспомним, что для Ивана Грозного все его подданные были лишь рабами, которых он волен жаловать и казнить. Даже мысли, что не его «холопы» ему, а он им будет присягать, «целовать крест», не могло возникнуть у Ивана IV. Ключевский был прав, когда писал, что «Василий Шуйский превращался из государя холопов в правомерного царя подданных, правящего по законам». Запись Шуйского была первым робким и неуверенным, но шагом к правовому государству. Разумеется, к феодальному.

Правда, Шуйский на практике редко считался со своей записью: судя по всему, он просто не знал, что такое святость присяги. Но уже само по себе торжественное провозглашение совершенно нового принципа отправления власти не могло пройти бесследно: недаром основные положения Крестоцеловальной записи повторялись в двух договорах, заключенных русскими боярами с Сигизмундом III, о призвании на русский престол королевича Владислава.

Существенно еще одно обстоятельство. До 1598 г. Россия не знала выборных монархов. Иван IV, противопоставляя себя избранному королю Речи Посполитой Стефану Баторию, подчеркивал, что он — царь «по Божию изволению, а не по многомятежному человечества хотению». Теперь же один за другим на престоле появляются цари, призванные тем самым «многомятежным человечества хотением»: Борис Годунов, избранный Земским собором, Лжедмитрий, не избранный, но овладевший троном только по воле людей, Шуйский... А за ним уже маячат фигуры новых избранных государей — королевича Владислава, Михаила Романова. А ведь выборы монархов — это тоже своего рода договор между подданными и государем, а значит, шаг к правовому государству. Именно поэтому неудача Василия Шуйского, не сумевшего справиться с противоборствующими силами и с начавшейся интервенцией Речи Посполитой, его свержение с престола знаменовали собой, несмотря на всю антипатичность личности царя Василия, еще одну упущенную возможность.

Ко времени царствования Василия Шуйского относится восстание Ивана Болотникова. Неудачу этого движения, охватившего весьма широкие массы, трудно отнести к тем альтернативам, которые, осуществившись, могли бы принести хорошие плоды. И личность предводителя восстания, и характер самого движения в нашей популярной и учебной литературе значительно деформировались. Начнем с самого Ивана Исаевича Болотникова. О нем пишут, что он был холопом князя Телятевского. Это, правда, но у неискушенного читателя создается впечатление, что Иван Исаевич пахал землю или прислуживал своему хозяину. Однако среди холопов были совершенно разные социальные группы. Одну из них составляли так называемые послужильцы, или военные холопы. Это были профессиональные воины, выходившие на службу вместе со своим хозяином. В мирное время они зачастую исполняли административные функции в вотчинах и поместьях своих владельцев. Рекрутировались они в значительной степени из обедневших дворян. Тот факт, что нам известен в XVI—XVII вв. дворянский род Болотниковых, заставляет предполагать в Болотникове разорившегося дворянина.

Мы плохо знаем программу Болотникова, до нас дошло только изложение ее в документах, исходящих из правительственного лагеря. Излагая призывы восставших, патриарх Гермоген писал, что они «велят боярским холопам побивати своих бояр». Как будто звучит вполне антифеодально. Но прочитаем текст дальше: «...и жены их и вотчины и поместья им сулят» и обещают своим сторонникам «давати боярство и воеводство и окольничество и дьячество». Таким образом, мы не находим здесь призыва к изменению феодального строя, а только намерение истребить нынешних бояр и самим занять их место. Вряд ли случайность, что «в воровских полках» казакам (так именовались все участники восстания) раздавали поместья. Некоторые из этих помещиков-болотниковцев продолжали владеть землями и в первой половине XVII в.

Вряд ли случайно отношение к Болотникову фольклора. Сколько песен и легенд сложено о Степане Разине! На Урале записаны предания о Пугачеве. Но о Болотникове фольклор молчит, хотя, если верить современной исторической науке, именно его должен был бы воспевать народ.

<...> «Тушинский вор», Лжедмитрий II, унаследовавший от своего прототипа авантюризм, но не таланты, жалкая пародия на предшественника, нередко и впрямь игрушка в руках представителей короля Речи Посполитой, не олицетворял собой, как и Болотников, никакой серьезной альтернативы тому пути развития, по которому пошла Россия. Но еще одной упущенной возможностью было, на мой взгляд, несостоявшееся царствование сына Сигизмунда III — королевича Владислава.

В феврале 1610 г., разочаровавшись в «тушинском царике», группа бояр из его лагеря отправилась к Сигизмунду III, осаждавшему Смоленск, и пригласила на трон Владислава. Было заключено соответствующее соглашение. А через полгода, в августе, после свержения Василия Шуйского, уже московские бояре пригласили Владислава. И тушинцев, и московских бояр традиционно клеймят как изменников, готовых отдать Россию иноземцам. Однако внимательное чтение соглашений 1610 г. не дает оснований для таких обвинений.

В самом деле, в обоих документах предусмотрены разнообразные гарантии против поглощения России Речью Посполитой, и запрет назначать выходцев из Польши и Литвы на административные должности в России, и отказ в разрешении воздвигать католические храмы, и сохранение всех порядков, существующих в государстве, в том числе крепостного права: «на Руси промеж себя христианам выходу не быти», «людем руским промеж себе выходу не кажет король его милость допущати». В заключенном тушинцами в феврале договоре мы встречаем и отзвук годуновских времен: «А для науки вольно кождому з народу московского людем ездити в иншые господарства хрестиянские».

Впрочем, в обоих соглашениях остался несогласованным один существенный пункт — о вероисповедании будущего царя Владислава. И тушинцы, и московские бояре настаивали на том, чтобы он перешел в православие; воинствующий католик, потерявший из-за приверженности к римской вере шведский престол Сигизмунд III не соглашался. Признание Владислава царем до решения этого вопроса — тяжелая по последствиям ошибка московских бояр. Дело здесь не в сравнительных достоинствах и недостатках обеих конфессий, а в элементарном политическом расчете. По законам Речи Посполитой король должен был обязательно быть католиком. Православный Владислав лишался, таким образом, прав на польский престол. Тем самым устранялась бы опасность сначала личной, а потом и государственной унии России и Речи Посполитой, чреватой в дальнейшем утратой национальной независимости. Признание же власти «царя и великого князя Владислава Жигимонтовича всея Руси» открыло путь в Москву польскому гарнизону.

Можно предположить, что воцарение православного Владислава на Руси принесло бы хорошие результаты. Дело не в его личных качествах: став впоследствии польским королем, он ничем особенно выдающимся себя не проявил. Существенно другое: те элементы договорных отношений между монархом и страной, которые были намечены в Крестоцеловальной записи Василия Шуйского, получали свое дальнейшее развитие. Само воцарение Владислава было обусловлено многочисленными статьями соглашения. Сам же Владислав превратился бы в русского царя польского происхождения, как его отец Сигизмунд был польским королем шведского происхождения. Однако и эта возможность оказалась упущенной, хотя и не по вине России. <...>

Возникшие на фоне этой общей усталости силы порядка оказались, как часто бывает, довольно консервативными. Нельзя не восхищаться мужеством, самоотверженностью и честностью Минина и Пожарского. Но правы были дореволюционные историки, подчеркивавшие консервативное направление их деятельности. Общественному настроению отвечало воспроизведение тех порядков, которые существовали до Смуты. Недаром второе ополчение, возобновив чеканку монеты, выбивало на ней имя давно умершего царя Федора — последнего из царей, чья легитимность была вне подозрений для всех.

Изгнание из Москвы интервентов дало возможность созвать Земский собор для избрания нового царя. Но это был последний избирательный собор: Михаил Федорович становился царем как «сродич» Федора Ивановича и наследник «прежних великих благородных и благоверных и Богом венчанных российских государей царей».

Итак, в конце концов, царем стал шестнадцатилетний сын митрополита Филарета Никитича Михаил Федорович. Один из бояр писал в Польшу князю Голицыну об этом выборе: «Миша Романов молод, разумом еще не дошел и нам будет поваден». Думается, мотивы избрания несколько глубже. Молодость должна была пройти, а за спиной «недошедшего» разумом Миши, который и в зрелые годы не отличался особенно глубоким умом, стоял его властный отец — Филарет Никитич. Правда, он пока находился в польском плену, но его возвращение было делом времени.

Неглупый человек, с сильной волей, но без особого блеска и таланта, Филарет Никитич оказался удобным для всех. В этом ему помогла, в частности, изворотливая ловкость. Его поддерживали те, кто выдвинулся в годы опричнины: ведь Романовы — родня первой жены царя Ивана, кое-кто из их родственников был опричником, а отец Филарета — Никита Романович — постоянно занимал высокое положение при дворе грозного царя. Но и пострадавшие от опричнины могли считать Филарета своим: среди его родни тоже были казненные в годы репрессий, а у Никиты Романовича была стойкая популярность заступника, того, кто умел умерить гнев царя. Должно быть, это был миф: ведь пережить все изливы опричных и после опричных лет можно было тому, кто сидел тихо и ни за кого не заступался. Но миф порой для действий людей важнее реалий. Поддерживали Филарета и сторонники Лжедмитрия, ведь его холопом был Гришка Отрепьев, а первым делом Лжедмитрия стало возвращение Филарета из ссылки. Не могли быть против и сторонники Василия Шуйского: при этом царе все тот же митрополит Филарет Никитич участвовал в торжественной церемонии перенесения мощей невинно убиенного царевича Дмитрия, действие, которое должно засвидетельствовать, что убитый в Москве «царь Дмитрий» на самом деле «росстрига», самозванец, принявший на себя имя святого и благоверного царевича. Но и для главных противников Шуйского — тушинских казаков — Филарет был своим человеком. В 1608 г. войска тушинцев взяли Ростов, где Филарет был митрополитом. С тех пор он и оказался в тушинском лагере то ли как пленник, то ли как почетный гость. Филарета в Тушине называли даже патриархом. Недаром голос, поданный за Михаила Федоровича казачьим атаманом, был последним решающим голосом в пользу нового царя. Правда, согласие самого юного Михаила было получено не сразу. Особенно противилась мать будущего царя — инокиня Марфа. Ее можно понять: не было в те годы более опасного занятия, чем исполнение обязанностей царя. Только когда будущему царю и его матери пригрозили, что они будут виновны в «конечном разореньи» страны, они, наконец, согласились.

 

studopedya.ru


Смотрите также