Москва Смутного времени, или Наследие кровавых мальчиков. Не спал после обеда в смутное время


Реферат - В. Б. Кобрин смутное время — утраченные возможности

В.Б.КОБРИН

СМУТНОЕ ВРЕМЯ — УТРАЧЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

Принятый в дореволюционной историографии термин «Смутное время», относившийся к бурным событиям начала XVII в., был решительно отвергнут в советской науке как «дворянско-буржуазный» и заменен длинным и даже несколько бюрократическим названием: «Крестьянская война и иностранная интервенция в России». Сегодня термин «Смутное время» постепенно возвращается: видимо, потому, что он не только соответствует словоупотреблению эпохи, но и достаточно точно отражает историческую действительность.

Среди значений слова «смута», приводимых В. И. Далем, мы встречаем «восстанье, мятеж... общее неповиновение, раздор меж народом и властью». Недаром Пушкин писал: «Крамол и смут во дни кровавы». Однако в современном языке в прилагательном «смутный» ощущается иное значение — неясный, неотчетливый. И в самом деле, начало XVII в. и впрямь Смутное время: все в движении, все колеблется, размыты контуры людей и событий, с невероятной быстротой меняются цари, нередко в разных частях страны и даже в соседних городах признают в одно и то же время власть разных государей, люди подчас молниеносно меняют свою политическую ориентацию: то вчерашние союзники расходятся по враждебным лагерям, то вчерашние враги действуют сообща... Смутное время — сложнейшее переплетение разнообразных противоречий — сословных и национальных, внутриклассовых и межклассовых. И хотя была и иностранная интервенция, невозможно свести лишь к ней все многообразие событий этого бурного и поистине Смутного времени.

А крестьянская война? Да, разумеется, многочисленные крестьянские и казачьи волнения и восстания, приведенные в движение массы холопов — все это было. Но вправе ли мы бушевавшую в России начала XVII в. гражданскую войну свести к крестьянской? Трудно дать сегодня однозначный ответ на этот вопрос, но, во всяком случае, он все чаще возникает у историков. Поистине, Смутное время!

Естественно, такой динамичный период был на редкость богат не только яркими событиями, но и разнообразными альтернативами развития. В дни всенародных потрясений случайности могут сыграть существенную роль в направлении хода истории. Увы, Смутное время оказалось временем утраченных возможностей, когда не осуществились те альтернативы, которые сулили более благоприятный для страны ход событий. Обратимся к фактам.

В 1584 г. умер Иван Грозный, закончилось продолжавшееся полвека царствование одного из самых отвратительных деспотов в русской истории. В наследство своим преемникам царь Иван оставил разоренную опричниной и безудержной эксплуатацией страну, проигравшую к тому же длившуюся четверть века изнурительную Ливонскую войну. С Иваном IV фактически сходила на нет династия потомков Ивана Калиты. Старший сын царя, похожий на отца и жестокостью, и начитанностью,— Иван Иванович погиб от неудачного удара отцовского посоха. Престол переходил в руки второго сына — Федора Ивановича, слабоумного карлика с явными чертами вырождения. Придворное летописание создало благочестивую легенду о не слишком хорошо разбирающемся в земных делах, но зато высоконравственном царе — молитвеннике за Русскую землю. Эту легенду блестяще воплотил А. К. Толстой в своей великолепной драме «Царь Федор Иоаннович». Царь Федор А. К. Толстого говорит:

Какой я царь?

Меня во всех делах

И с толку сбить и обмануть нетрудно.

В одном лишь только я не обманусь:

Когда меж тем, что бело иль черно,

Избрать я должен — я не обманусь.

Но сам А. К. Толстой прекрасно понимал, что реальный царь Федор был несколько иным. В своей сатирической поэме «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева» он так характеризовал царя Федора:

Был разумом не бодор,

Трезвонить лишь горазд

что больше соответствовало оценке современников. Ведь шведский король говорил, что «русские на своем языке называют его durak».

Таким образом, беспредельная самодержавная власть над огромной страной оказалась в руках человека, который править был просто не в состоянии. Естественно, при царе Федоре был создан правительственный кружок из нескольких бояр, своего рода регентский совет. Однако скоро реальную власть сконцентрировал в своих руках один из участников этого совета — боярин Борис Федорович Годунов, царский шурин — брат его жены царицы Ирины.

Все помнят, как в первой же сцене пушкинского «Бориса Годунова» князь Василий Шуйский говорит о Борисе.

Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,

Зять палача и сам в душе палач,

Возьмет венец и бармы Мономаха...

«Вчерашний раб»... Да, враждебные Годунову летописные тексты часто называют его «лукавым рабом», но имеют при этом в виду вовсе не рабское происхождение Бориса, а то, что он, как и все подданные русских царей, считался холопом, т. е. рабом государя. С этой точки зрения и сам Шуйский, и беседующий с ним Воротынский были такими же «рабами».

«Татарин»... Думается, и в XVI в. татарское происхождение вряд ли было бы поставлено в вину русскому боярину: память о том, что ордынские ханы и мурзы распоряжались на Руси, была еще жива, а потому татарскость воспринималась скорее как достоинство. Родословная легенда рода Сабуровых, ответвлением которых были Годуновы, утверждала, что их родоначальником был татарский мурза Чет, крестившийся в 1330 г. Если эта легенда была хотя бы отчасти справедливой, то, естественно, за 250 лет в Годунове осталось бы татарского меньше, чем в Пушкине негритянского, а в Лермонтове шотландского. Но зятем опричного палача Малюты Скуратова Годунов действительно был. Эту сомнительную честь с ним разделяли породнившиеся с всесильным, хотя и незнатным временщиком отпрыски самых аристократических фамилий — князья Дмитрий Иванович Шуйский и Иван Михайлович Глинский.

Положение Годунова упрочилось быстро. Летом 1585 г., всего через год с небольшим после вступления Федора Ивановича на престол, русский дипломат Лука Новосильцев разговорился с главой польской церкви, гнезненским архиепископом Карнковским. Кто знает, о чем они говорили на самом деле,— Новосильцев доносил в Москву, разумеется, о тех своих словах, которые соответствовали официальной позиции. Желая сказать своему гостю что-то приятное, архиепископ заметил, что у прежнего государя был мудрый советник Алексей Адашев, «а ныне на Москве Бог дал вам такого ж человека просужаго (умного.— В. К.)». Этот комплимент Годунову Новосильцев счел недостаточным: подтвердив, что Адашев был разумен, русский посланник о Годунове заявил, что он «не Алексеева верста»: ведь «то великой человек — боярин и конюшей, а се государю нашему шурин, а государыне нашей брат родной, а разумом его Бог исполнил и о земле великий печальник».

Обратим внимание на последнее слово: оно означало покровителя, опекуна. Недаром английские наблюдатели, переводя это выражение на английский, называли Годунова «лордом-протектором». Вспомним, что через 60 с лишним лет этим самым титулом пользовался всесильный диктатор Англии Оливер Кромвель.

Федор Иванович занимал царский престол четырнадцать лет, но из них по меньшей мере 12, а то и 13 фактическим правителем страны был Борис Годунов. Поэтому нет смысла отделять царствование Федора от царствования Бориса.

Однако на пути к царскому престолу Борису Годунову пришлось преодолеть еще одно препятствие. Младший сын Ивана Грозного царевич Дмитрий жил в почетной ссылке в Угличе на правах удельного князя, со своей матерью Марией Федоровной из рода Нагих и своими дядьями. Если бы Федор умер бездетным (а так и произошло), то царевич был бы естественным наследником. Распространено утверждение, что Дмитрий не был помехой Годунову, поскольку брак Ивана IV с Марией Нагой, шестой или седьмой по счету, не был законным с канонической точки зрения. И все же у царского сына, пусть и не вполне законного, но официально пользующегося титулом царевича, прав было куда больше, чем у царского шурина. Когда назвавшийся именем Дмитрия человек предъявил права на престол, никто не задавался вопросом, сыном которой по счету жены грозного царя он был. Да, царевич Дмитрий загораживал Годунову дорогу к трону. Но восьми с половиной лет царевич таинственно погиб. Согласно официальной версии, современной событиям, это был несчастный случай: царевич сам себя «поколол» ножом во время эпилептического припадка. Официальная версия более позднего времени, начала XVII в., утверждает, что святой царевич был зарезан убийцами, подосланными «лукавым рабом» Борисом Годуновым. Вопрос о виновности Бориса Годунова в смерти царевича трудно разрешить однозначно. Так или иначе, но это препятствие было устранено.

В 1598 г., после смерти царя Федора, Земский собор избрал Бориса царем. Иначе и быть не могло. За годы своего правления Годунову удалось собрать вокруг себя — и в Боярской думе, и среди придворных чинов — «своих людей», тех, кто был обязан правителю своей карьерой и боялся тех перемен, которые могли наступить при смене власти.

Можно по-разному относиться к личным качествам Бориса Годунова, но даже самые строгие его критики не могут отказать ему в государственном уме, а самые рьяные апологеты не в состоянии отрицать, что Борис Федорович не только не руководствовался в своей политической деятельности моральными нормами, но и нарушал их для собственной выгоды постоянно. И все же он был прежде всего талантливым политическим деятелем, несомненным реформатором. И судьба его трагична, как судьба большинства реформаторов.

Удивительный парадокс: Иван Грозный привел страну не к краю пропасти, а просто в пропасть. И все же в народной памяти он остался порой внушающим ужас, отвращение, но ярким и сильным человеком. Борис же Годунов пытался вытащить страну из пропасти. И поскольку ему это не удалось, он оказался устраненным из фольклора, а в массовом сознании сохранился лишь своим лукавством, изворотливостью и неискренностью.

Методы Бориса Годунова резко отличались от методов царя Ивана (хотя сам Годунов и прошел школу опричнины). Годунов был беззастенчив и жесток в устранении своих политических противников, но только реальных, а не выдуманных противников. Он не любил устраивать казни на площадях, торжественно и громогласно проклинать изменников. Его противников тихо арестовывали, тихо отправляли в ссылку или в монастырскую тюрьму, и там они тихо, но обычно быстро умирали — кто от яда, кто от петли, а кто неизвестно от чего.

Вместе с тем Годунов стремился к сплочению, к консолидации всего господствующего класса. Это была единственно правильная политика в условиях всеобщего разорения страны.

Однако именно на время правления Бориса Годунова приходится утверждение крепостного права в России. Первый шаг был сделан еще при Иване Грозном, когда был временно запрещен переход крестьян от одного владельца к другому в Юрьев день. Но в царствование Федора Ивановича были приняты новые крепостнические указы. По гипотезе В. И. Корецкого, около 1592—1593 гг. правительство издало указ, запрещавший крестьянский «выход» по всей стране и навсегда. Это предположение разделяют далеко не все исследователи, но, вероятно, в эти годы были все же осуществлены какие-то крепостнические мероприятия: через пять лет появился указ об «урочных летах» — о пятилетнем сроке исковой давности для челобитных о возвращении беглых крестьян. Этот указ не делает разницы между теми, кто ушел в Юрьев день и не в Юрьев день, в заповедные лета и не в заповедные лета, он исходит уже из положения о прикреплении крестьянина к земле. А отсчет исковой давности ведется как раз от 1592 г.

Вопрос о причинах перехода к крепостничеству, о том, насколько серьезна была альтернатива иного варианта развития феодальных отношений, без крепостного права, принадлежит к числу не только еще не решенных, но и явно недостаточно исследованных. Сегодня можно с уверенностью сказать, что господствовавшая некогда в науке «товарно-барщинная» концепция Б. Д. Грекова рухнула под напором фактов. По мысли Б. Д. Грекова, развитие товарно-денежных отношений в России второй половины XVI в. было настолько велико, что хлебная торговля превратилась в выгодную статью дохода. Эти обстоятельства толкали феодалов к переходу к барщинному хозяйству, которое невозможно без закрепощения крестьян.

Сейчас ясно, что развитие товарно-денежных отношений было преувеличено, что хлебная торговля была совсем невелика: городское население составляло вряд ли больше 2—3%, а экспорт хлеба еще не начался. Не наблюдается в XVI в. и резкий рост барщины, да и обрабатывали барскую запашку большей частью не крестьяне, а пашенные холопы — «страдники»; поэтому развитие барщины не было связано с возникновением крепостничества.

И правительство Ивана Грозного, и правительство Бориса Годунова шли на прикрепление крестьян к земле, руководствуясь прагматическими, сиюминутными соображениями, стремлением ликвидировать и предотвратить на будущее запустение центральных уездов. Но это были в действительности лишь поводы, а не причины перехода к крепостничеству. Хозяйственный кризис послеопричных лет был следствием более общих социальных процессов. В это время, быть может, ярче, чем когда бы то ни было, прослеживается тенденция к усилению эксплуатации крестьянства и отдельными феодалами, и государством. Для того были два рода причин. Во-первых, численность феодалов росла быстрее, чем численность крестьян: дело не в уровне жизни, а в том, что в условиях длительной войны правительство постоянно рекрутировало в состав «детей боярских» выходцев из плебейских слоев, раздавая им за службу поместья с крестьянами. Уменьшение средних размеров феодальных владений при сохранении феодалом жизненного уровня прошлых лет приводило к тому, что повинности крестьян неуклонно возрастали.

Но многие феодалы не ограничивались сохранением жизненного уровня, а стремились к его росту. Если сосед принимал тебя, угощая с серебряной посуды, то тебе уже неловко выставить на стол «суды оловяные». Низкорослая, хотя и выносливая доморощенная лошаденка становится непрестижной: ногайский кровный жеребец казался остро необходимым. А если сосед выходил в поход в импортной кольчуге из Ирана или с Кавказа, то своя, родимая, хотя и сделанная недурным мастером и прекрасно защищающая от сабельных ударов, превращалась в признак нищеты.

Однако право крестьянского перехода — пусть и с уплатой «пожилого» и только раз в году — ограничивало аппетиты феодалов, служило естественным регулятором уровня эксплуатации: слишком алчный феодал мог, как щедринский дикий помещик, остаться без крестьян. Писцовые книги упоминают «порозжие поместья», из которых разошлись крестьяне, после чего помещики их «пометали» (бросили).

Внутренняя политика Годунова была направлена на стабилизацию положения в стране. При нем идет строительство новых городов, особенно в Поволжье. Именно тогда возникли Самара, Саратов, Царицын, Уфа. Облегчилось положение посадского населения: крупные феодалы больше не имели права держать в своих «белых» (не обложенных податями) слободах ремесленников и торговцев; все, кто занимался промыслами и торговлей, должны были отныне входить в посадские общины и вместе со всеми платить государственные налоги — «тянуть тягло».

Во внешней политике Борис Годунов стремился к победам не столько на поле брани, сколько за столом переговоров. Несколько раз удалось продлить перемирие с Речью Посполитой. Хорошо развивались отношения с государствами Средней Азии. Укрепилась оборона южных границ. Единственная война, начатая Россией в правление Бориса Годунова, была направлена против Швеции. В результате Ливонской войны ей досталось побережье Финского залива. После трех лет военных действий в 1593 г. был подписан Тявзинский мирный договор, вернувший России Ивангород, Ям, Копорье и волость Корелу.

Борис Годунов сделал первую до Петра попытку ликвидировать культурную отсталость России от стран Западной Европы. В страну приезжает много, значительно больше, чем раньше, иностранных специалистов — военных и врачей, разведчиков полезных ископаемых («рудознатцев») и мастеров. Бориса Годунова даже обвиняли (как через сто лет Петра I) в излишнем пристрастии к «немцам» (так называли в России западноевропейцев). Впервые «для науки разных языков и грамотам» было отправлено в Англию, Францию, Германию несколько молодых дворян. В Смутное время они не решились вернуться на родину и «задавнели» за границей; один из них в Англии перешел в англиканство, стал священником и даже богословом.

Вероятно, если бы в распоряжении Годунова оказалось еще несколько спокойных лет, Россия более мирно, чем при Петре, и на сто лет раньше пошла бы по пути модернизации. Но этих спокойных лет не было. Улучшение экономического положения только намечалось, а поскольку к выходу из кризиса шли крепостническим путем, то в крестьянстве зрело недовольство. Так, в 1593— 1595 гг. боролись с монастырскими властями крестьяне Иосифо-Волоколамского монастыря. Кто знает, может, глухое недовольство не переросло бы во взрыв, если бы лето 1601 г. не было таким дождливым. К уборке урожая никак не удавалось приступить. А затем без перерыва сразу ударили ранние морозы, и «поби мраз сильный всяк труд дел человеческих в полех». Следующий год был снова неурожайным, да к тому же недоставало семян, и качество их было низким. Три года в стране бушевал страшный голод.

Разумеется, причиной его была не только погода. Расшатанное тяжелыми налогами и сильной феодальной эксплуатацией крестьянское хозяйство потеряло устойчивость, не имело резервов.

Но не только погода и неустойчивость крестьянского хозяйства привели к голоду. У многих бояр и монастырей лежали запасы зерна. По словам современника, их хватило бы всему населению страны на четыре года. Но феодалы прятали запасы, надеясь на дальнейшее повышение цен. А они выросли примерно в сто раз. Люди ели сено и траву, доходило до людоедства.

Отдадим должное Борису Годунову: он боролся с голодом как мог. Бедным раздавали деньги, организовывали для них платные строительные работы. Но полученные деньги мгновенно обесценивались: ведь хлеба на рынке от этого не прибавлялось. Тогда Борис распорядился раздавать бесплатно хлеб из государственных хранилищ. Он надеялся подать тем добрый пример феодалам, но житницы бояр, монастырей и даже патриарха оставались закрытыми. А тем временем к бесплатному хлебу со всех сторон в Москву и в крупные города устремились голодающие. А хлеба не хватало на всех, тем более что раздатчики сами спекулировали хлебом. Рассказывали, что некоторые богатые люди не стеснялись переодеваться в лохмотья и получать бесплатный хлеб, чтобы продать его втридорога. Люди, мечтавшие о спасении, умирали в городах прямо на улицах. Только в Москве было похоронено 127 тыс. человек, а хоронить удавалось не всех. Современник говорит, что в те годы самыми сытыми были собаки и воронье: они поедали непохороненные трупы. Пока крестьяне в городах умирали в напрасном ожидании еды, их поля оставались необработанными и незасеянными. Так закладывались основы для продолжения голода.

В чем причины провала всех попыток Бориса Годунова преодолеть голод, несмотря на искреннее стремление помочь людям? Прежде всего в том, что царь боролся с симптомами, а не лечил болезнь. Причины голода коренились в крепостничестве, но даже мысль о восстановлении права крестьян на переход не приходила в голову царю. Единственной мерой, на которую он решился, было разрешение в 1601—1602 гг. временного ограниченного перехода некоторых категорий крестьян. Эти указы не принесли облегчения крестьянам.

Голод погубил Бориса. Народные волнения охватывали все большие территории. Царь катастрофически терял авторитет. Те возможности, которые открывало перед страной правление этого талантливого государственного деятеля, оказались упущены. Победа Лжедмитрия была обеспечена, по словам Пушкина, «мнением народным».

О Лжедмитрии I накопилось и в литературе, и в массовом сознании много ложных стереотипов. В нем видят обычно агента польского короля и панов, стремившихся при его помощи захватить Россию, их марионетку. Совершенно естественно, что именно такую трактовку личности Лжедмитрия усиленно внедряло правительство Василия Шуйского, севшего на престол после свержения и убийства «царя Дмитрия». Но сегодняшний историк может более беспристрастно отнестись к деятельности молодого человека, год просидевшего на русском престоле.

Судя по воспоминаниям современников, Лжедмитрии I был умен и сообразителен. Его приближенные поражались, как легко и быстро он решал запутанные вопросы. Похоже, он верил в свое царское происхождение. Современники единодушно отмечают поразительную, напоминающую петровскую смелость, с какой молодой царь нарушал сложившийся при дворе этикет. Он не вышагивал степенно по комнатам, поддерживаемый под руки приближенными боярами, а стремительно переходил из одной в другую, так что даже его личные телохранители порой не знали, где его найти. Толпы он не боялся, не раз в сопровождении одного-двух человек скакал по московским улицам. Он даже не спал после обеда. Царю прилично было быть спокойным, неторопливым и важным, этот действовал с темпераментом названого отца, но без его жестокости. Все это подозрительно для расчетливого самозванца. Знай Лжедмитрии, что он не царский сын, он уж наверняка сумел бы заранее освоить этикет московского двора, чтобы все сразу могли сказать о нем: да, это настоящий царь. К тому же «царь Дмитрий» помиловал самого опасного свидетеля — князя Василия Шуйского. Уличенный в заговоре против царя, Василий Шуйский руководил в Угличе расследованием дела о гибели подлинного царевича и своими глазами видел его мертвое тело. Приговорил Шуйского к смерти собор, помиловал «царь Дмитрий».

Не готовили ли несчастного молодого человека с детства к роли претендента на престол, не воспитали ли его в убеждении, что он законный наследник московской короны? Недаром, когда первые вести о появлении самозванца в Польше дошли до Москвы, Борис Годунов, как говорят, сразу сказал боярам, что это их рук дело.

Важнейшими соперниками Годунова на пути к власти были бояре Романовы-Юрьевы. Старший из них — Никита Романович, брат матери царя Федора — царицы Анастасии, считался союзником Годунова. Именно ему Никита Романович завещал покровительствовать своим детям — «Никитичам». Этот «завещательный союз дружбы» продолжался недолго, а вскоре после вступления Бориса на престол пятеро братьев-Никитичей были арестованы по лживому обвинению в попытке отравить царя и сосланы вместе со своими родственниками. Старший из братьев, охотник и щеголь Федор Никитич был пострижен в монахи под именем Филарета и отправлен на север, в Антониево-Сийский монастырь. Еще в 1602 г. любимый слуга Филарета сообщал приставу, что его господин со всем смирился и мыслит лишь о спасении души и своей бедствующей семье. Летом 1604 г. в Польше появился Лжедмитрий, а уже в феврале 1605 г. резко меняются донесения пристава при «старце Филарете». Перед нами уже не смиренный монах, а политический борец, заслышавший звуки боевой трубы. По словам пристава, старец Филарет живет «не по монастырскому чину, всегда смеется, неведомо чему, и говорит про мирское житье, про птицы ловчие и про собаки, как он в мире жил». Другим же монахам Филарет гордо заявлял, что «увидят они, каков он впредь будет». И в самом деле, увидели. Меньше чем через полгода после того, как пристав отправил свой донос, Филарет из ссыльного монаха превратился в митрополита Ростовского: в этот сан его возвели по приказанию «царя Дмитрия». Все дело в связях самозванца с романовской семьей. Как только Лжедмитрий появился в Польше, правительство Годунова заявило, что он самозванец Юшка (а в монашестве — Григорий) Богданов сын Отрепьева, дьякон-расстрига Чудова монастыря, состоявший при патриархе Иове «для письма». Вероятно, так и было: правительство было заинтересовано в том, чтобы назвать подлинное имя самозванца, а выяснить правду тогда было легче, чем сейчас, через без малого четыре века. Отрепьев же до пострижения был холопом Романовых и постригся в монахи, видимо, после их ссылки. Не они ли подготовили юношу к роли самозванца? Во всяком случае, само появление Лжедмитрия никак не связано с иноземными интригами. Прав был В. О. Ключевский, когда писал о Лжедмитрии, что «он был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве».

Польше не только не принадлежала инициатива авантюры Лжедмитрия, но, напротив, король Сигизмунд III Ваза долго колебался, стоит ли поддерживать претендента. С одной стороны, было заманчиво иметь на московском престоле человека, обязанного королю. Тем более что молодой человек не скупился на обещания. Он тайно перешел в католичество и обещал папе римскому, что вся Россия последует его примеру. Королю он обещал Смоленск и Чернигово-Северскую землю, отцу своей невесты Марины, сандомирскому воеводе Юрию Мнишеку — Новгород, Псков и миллион золотых. И все же. Слишком невероятной казалась история чудесного спасения царевича. Сомнения в царственном происхождении «московского князька» высказывали почти все вельможи Речи Посполитой, к которым обратился за советом король. А при обсуждении в сейме коронный гетман Ян Замойский говорил, что вся история «царевича» напоминает ему комедии Плавта или Теренция. «Вероятное ли дело,— говорил Замойский,— велеть кого-то убить, а потом не посмотреть, тот ли убит, кого приказано убить?» К тому же синица в руках — заключенное в 1601 г. перемирие с Россией сроком на 20 лет на взаимовыгодных условиях — представлялась предпочтительнее, чем журавль в небе — союзник Речи Посполитой на московском троне. Сигизмунд III не мог решиться на открытый военный конфликт с Россией еще и потому, что Речь Посполитая вела изнурительную борьбу со Швецией за Прибалтику.

Именно поэтому король не решился оказать Лжедмитрию полную и безусловную поддержку: он лишь разрешил польским шляхтичам, если пожелают, вступать в его войско. Их набралось чуть больше полутора тысяч. К ним присоединились несколько сотен русских дворян-эмигрантов да еще донские и запорожские казаки, видевшие в походе Лжедмитрия хорошую возможность для военной добычи. Претендент на престол располагал, таким образом, всего лишь горсткой, «жменей» воинов — около четырех тысяч. С ними он и перешел через Днепр.

Лжедмитрия уже ждали, но ждали возле Смоленска: оттуда открывался более прямой и короткий путь на Москву. Он же предпочел путь подлиннее: через Днепр он перебрался возле Чернигова. Зато войскам Лжедмитрия предстояло идти через Северскую землю, где накопилось много горючего материала: недовольные своим положением мелкие служилые люди, подвергающиеся особо сильной эксплуатации в небольших поместьях крестьяне, остатки разгромленных войсками Годунова казаков, поднявших под руководством атамана Хлопка восстание, наконец, множество беглых, собравшихся здесь в голодные годы. Именно эти недовольные массы, а не польская помощь помогли Лжедмитрию дойти до Москвы и воцариться там.

В Москве Лжедмитрий тоже не превратился в польского ставленника. Он не торопился выполнять свои обещания. Православие оставалось государственной религией; более того, царь не разрешил строить в России католические церкви. Ни Смоленск, ни Северскую землю он не отдал королю и предлагал только заплатить за них выкуп. Он даже вступил в конфликт с Речью Посполитой. Дело в том, что в Варшаве не признавали за русскими государями царского титула и именовали их только великими князьями. А Лжедмитрий стал называть себя даже цесарем, т. е. императором. Во время торжественной аудиенции Лжедмитрий долго отказывался даже взять из рук польского посла грамоту, адресованную великому князю. В Польше были явно недовольны Лжедмитрием, позволявшим себе действовать самостоятельно.

Раздумывая над возможной перспективой утверждения Лжедмитрия на престоле, нет смысла учитывать его самозванство: монархическая легитимность не может быть критерием для определения сути политической линии. Думается, личность Лжедмитрия была хорошим шансом для страны: смелый и решительный, образованный в духе русской средневековой культуры и вместе с тем прикоснувшийся к кругу западноевропейскому, не поддающийся попыткам подчинить Россию Речи Посполитой. Но этой возможности тоже не дано было осуществиться. Беда Лжедмитрия в том, что он был авантюристом. В это понятие у нас обычно вкладывается только отрицательный смысл. А может, и зря? Ведь авантюрист — человек, который ставит перед собой цели, превышающие те средства, которыми он располагает для их достижения. Без доли авантюризма нельзя достичь успеха в политике. Просто того авантюриста, который добился успеха, мы обычно называем выдающимся политиком.

Средства же, которыми располагал Лжедмитрий, были в самом деле не адекватны его целям. Надежды, которые возлагали на него разные силы, противоречили одна другой. Мы уже видели, что он не оправдал тех, которые возлагали на него в Речи Посполитой. Чтобы заручиться поддержкой дворянства, Лжедмитрий щедро раздавал земли и деньги. Но и то и другое не бесконечно. Деньги Лжедмитрий занимал у монастырей. Вместе с просочившейся информацией о католичестве царя займы тревожили духовенство и вызывали его ропот. Крестьяне надеялись, что добрый царь Дмитрий восстановит право перехода в Юрьев день, отнятое у них Годуновым. Но, не вступив в конфликт с дворянством, Лжедмитрий не мог этого сделать. Поэтому крепостное право было подтверждено и лишь дано разрешение крестьянам, ушедшим от своих господ в голодные годы, оставаться на новых местах. Эта мизерная уступка не удовлетворила крестьян, но вместе с тем вызвала недовольство у части дворян. Короче: ни один социальный слой внутри страны, ни одна сила за ее рубежами не имели оснований поддерживать царя. Потому-то он так легко и был свергнут с престола.

На импровизированном Земском соборе (из случайно находившихся в Москве людей) царем был избран («выкликнут», как говорили презрительно тогда) князь Василий Иванович Шуйский. Трудно найти добрые слова для этого человека. Бесчестный интриган, всегда готовый солгать и даже подкрепить ложь клятвой на кресте,— таков был «лукавый царедворец» (Пушкин), вступивший в 1606 г. на престол. Но независимо от личных качеств царя Василия его царствование тоже могло стать началом хороших перемен в политическом строе Русского государства. Дело в тех обязательствах, которые он вынужден был дать при вступлении на престол.

Шуйский впервые в истории России присягнул подданным: дал «запись», соблюдение которой закрепил целованием креста. Эту «крестоцеловальную запись» иногда трактуют как ограничение царской власти в пользу бояр и на этом основании видят в Шуйском «боярского царя». Начнем с того, что противоречия между «верхами» и «низами» господствующего класса были вовсе не так значительны, как представляется традиционно. В самом же ограничении самодержавия, хотя бы и в пользу бояр, нет ничего дурного: ведь именно с вольностей английских баронов начинался английский парламентаризм. Вряд ли необузданный деспотизм лучше, чем правление царя совместно с аристократией. Но в «крестоцеловальнои записи» вовсе не было реального ограничения власти царя. Вчитаемся в нее.

Прежде всего, Шуйский обещал «всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими, смерти не предати». Таким образом, создавались законодательные гарантии против бессудных опал и казней времени опричнины. Далее новый царь клялся не отнимать имущества у наследников и родственников осужденных, если «они в той вине невинны», такие же гарантии давались купцам и всем «черным людям». В заключение царь Василий обязывался не слушать ложных доносов («доводов») и решать дела только после тщательного расследования («сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи»).

Историческое значение «крестоцеловальнои записи» Шуйского не только в ограничении произвола самодержавия, даже не только в том, что впервые был провозглашен принцип наказания только по суду (что, несомненно, тоже важно), а в том, что это был первый договор царя со своими подданными. Вспомним, что для Ивана Грозного все его подданные были только рабами, которых он волен жаловать и казнить. Даже мысли, что не его «холопы» ему, а он своим «холопам» будет присягать, «целовать крест», не могло возникнуть у Ивана IV. В. О. Ключевский был прав, когда писал, что «Василий Шуйский превращался из государя холопов в правомерного царя подданных, правящего по законам». Запись Шуйского была первым, робким и неуверенным, но шагом к правовому государству. Разумеется, к феодальному.

Правда, Шуйский на практике редко считался со своей записью: судя по всему, он просто не знал, что такое святость присяги. Но уже само по себе торжественное провозглашение совершенно нового принципа отправления власти не могло пройти бесследно: недаром основные положения «крестоцеловальнои записи» повторялись в двух договорах, заключенных русскими боярами с Сигизмундом III, о призвании на русский престол королевича Владислава.

Существенно еще одно обстоятельство. До 1598 г. Россия не знала выборных монархов. Иван IV, противопоставляя себя избранному королю Речи Посполитой Стефану Баторию, подчеркивал, что он — царь «по Божию изволению, а не по многомятежному человеческому хотению». Теперь же один за другим на престоле появляются цари, призванные тем самым «многомятежным человеческим хотением»: Борис Годунов, избранный Земским собором, Лжедмитрий, не избранный, но овладевший троном только по воле людей, Шуйский... А за ним уже маячат фигуры новых избранных государей — королевича Владислава, Михаила Романова. А ведь выборы монарха — это тоже своего рода договор между подданными и государем, а значит, шаг к правовому государству. Именно поэтому неудача Василия Шуйского, не сумевшего справиться с противоборствующими силами и с начавшейся интервенцией Речи Посполитой, его свержение с престола знаменовали собой, несмотря на всю антипатичность личности царя Василия, еще одну упущенную возможность.

Ко времени царствования Василия Шуйского относится восстание Ивана Болотникова. Неудачу этого движения, охватившего весьма широкие массы, трудно отнести к тем альтернативам, которые, осуществившись, могли бы принести хорошие плоды. И личность предводителя восстания, и характер самого движения в нашей популярной и учебной литературе значительно деформировались. Начнем с самого Ивана Исаевича Болотникова. О нем пишут, что он был холопом князя Телятевского. Это правда, но у неискушенного читателя создается впечатление, что Иван Исаевич пахал землю или прислуживал своему хозяину. Однако среди холопов были совершенно разные социальные группы. Одну из них составляли так называемые послужильцы или военные холопы. Это были профессиональные воины, выходившие на службу вместе со своим хозяином. В мирное время они зачастую исполняли административные функции в вотчинах и поместьях своих владельцев. Рекрутировались они в значительной степени из обедневших дворян. Так, Никитичи-Романовы были арестованы по доносу своего холопа, происходившего из старинного (с XIV в.) дворянского рода Бортеневых. Григорий Отрепьев, тоже отпрыск дворянского рода, как отмечалось выше, служил холопом у тех же Романовых. Известен уход в холопы в середине XVI в. даже одного из белозерских князей. Тот факт, что нам известен в XVI—XVII вв. дворянский род Болотниковых, заставляет предполагать в Болотникове разорившегося дворянина. Вряд ли князь Андрей Телятевский стал бы воеводой под началом у своего бывшего холопа, если бы тот не был дворянином.

Всегда требовало объяснения большое количество дворян в войске вождя крестьянской войны, каким обычно рисовался Болотников. Во многих учебниках можно прочитать, что дворяне Пашков и Ляпунов со своими отрядами из эгоистических соображений сначала присоединились к Болотникову, а потом изменили ему, когда стала вырисовываться антифеодальная сущн

www.ronl.ru

Смута

ВЛАДИМИР КОБРИН,доктор исторических наук

Родина 1991,№3

Смута

Принятый в дореволюционной исто­риографии термин «смутное время», относившийся к бурным событиям на­чала XVII века, был решительно отвергнут в советской науке как «дво-рянско-буржуазный» и заменен длин­ным и даже несколько бюрократиче­ским названием: «Крестьянская война и иностранная, интервенция в России». Сегодня термин «смутное время» по­степенно возвращается: видимо, пото­му, что он не только соответствует словоупотреблению эпохи, но и доста­точно точно отражает историческую действительность.

Среди значений слова «смутное», при­водимых В. И. Далем, мы встречаем «восстанье, мятеж.., общее неповино­вение, раздор меж народом и властью. Однако в современном языке в прилага­тельном «смутный» ощущается иное значение — неясный, неотчетливый. И в самом деле, начало XVII века — смутное время: все в движении, все ко­леблется, размыты контуры людей и событий, с невероятной быстротой меняются цари, нередко в разных ча­стях страны и даже в соседних городах признают в одно и то же время власть разных государей, люди подчас молние­носно меняют политическую ориента­цию...

Естественно, такой динамичный пе­риод был на редкость богат не только яркими событиями, но и разнообраз­ными альтернативами развития. В дни всенародных потрясений случайности могут сыграть существенную роль в направлении хода истории. Увы, смутное время оказалось временем утраченных возможностей, когда не осуществились те альтернативы, ко­торые сулили более благоприятный для страны ход событий. Обратимся к фактам

В 1584 году умер Иван Грозный, закончилось продол­жавшееся полвека царствование одного из самых от­вратительных деспотов в русской истории. В наследство своим преемникам царь Иван оставил разоренную опричниной и безудержной эксплуатацией страну, прои­гравшую к тому же длившуюся четверть века изнури­тельную Ливонскую войну. С Иваном IV фактически сходила на нет династия потомков Ивана Калиты. Старший сын царя, похожий на отца и жестокостью, и начитанностью — Иван Иванович, погиб от удара отцовского посоха. Престол переходил в руки второго сына — Федора Ивановича, слабоумного карлика с яв­ными чертами вырождения. Придворное летописание создало благочестивую легенду о не слишком хорошо разбирающемся в земных делах, но зато высоконра­вственном царе — молитвеннике за Русскую землю. Эту легенду блестяще воплотил А. К. Толстой в своей ве­ликолепной драме «Царь Федор Иоаннович».

Но сам поэт прекрасно понимал, что реальный царь Федор был несколько иным. В своей сатирической поэме «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева» А. К. Толстой так характеризовал его:

Был разумом не бодор,

Трезвонить лишь горазд,—

что больше соответствовало оценке современников. Ведь шведский король говорил, что «русские на своем языке называют его durak».

Таким образом, беспредельная самодержавная власть над огромной страной оказалась в руках челове­ка, который править был просто не в состоянии. Есте­ственно, при царе Федоре был создан правительствен­ный кружок из нескольких бояр, своего рода регент­ский совет. Однако скоро реальную власть сконцентри­ровал один из участников этого совета — боярин Борис Федорович Годунов, царский шурин — брат его жены царицы Ирины.

Положение Годунова упрочилось быстро. Летом 1585 года, всего через год с небольшим после вступления Федора Ивановича на престол, русский дипломат Л. Но­восильцев разговорился с главой польской церкви, гнезненским архиепископом Карнковским. Желая сказать своему гостю что-то приятное, архиепископ заме­тил, что у прежнего государя был мудрый советник Алексей Адашев, «а ныне на Москве Бог дал вам такого ж человека просужаго. Этот комплимент Го­дунову Новосильцев счел недостаточным: подтвердив, что Адашев был разумен, русский посланник о Годуно­ве заявил, что он «не Алексеева верста»: ведь «то великой человек — боярин и конюший, а се государю нашему шурин, а государыне нашей брат родной, а ра­зумом его Бог исполнил и о земле великий печальник».

Обратим внимание на последнее слово: оно означало покровителя, опекуна. Недаром английские наблюдате­ли, переводя это выражение на английский, называли Годунова «лордом-протектором». Вспомним, что через 60 с лишним лет этим самым титулом пользовался всесильный диктатор Англии Оливер Кромвель...

Федор Иванович занимал царский престол четырна­дцать лет, но из них по меньшей мере 12, а то и 13 фактически правителем страны был Борис Годунов.

В 1598 году, после смерти Федора, Земский собор избрал Бориса царем. Иначе и быть не могло. За годы своего правления Годунову удалось собрать вокруг себя — ив Боярской думе, и среди придворных чи­нов — «своих людей».

Можно по-разному относиться к личным качествам Бориса Годунова, но даже самые строгие его критики не могут отказать ему в государственном уме, а самые рьяные апологеты не в состоянии отрицать, что Борис Федорович не только не руководствовался в своей по­литической деятельности моральными нормами, но и нарушал их для собственной выгоды постоянно. И все же он был прежде всего талантливым политиче­ским деятелем, несомненным реформатором. И судьба его трагична, как судьба большинства реформаторов.

Удивительный парадокс: Иван Грозный привел стра­ну даже не к краю пропасти, а просто в пропасть. И все же в народной памяти он остался порой внушающим ужас, отвращение, но ярким и сильным человеком. Борис же Годунов пытался вытащить страну из пропа­сти. И поскольку ему это не удалось, он оказался устраненным из фольклора, а в массовом сознании сохранился лишь своим лукавством, изворотливостью и неискренностью.

Методы Годунова резко отличались от методов царя Ивана. Борис был беззастенчив и жесток в устранении своих политических противников, но только реальных, а не выдуманных. Он не любил устраивать казни на площадях, торжественно и громогласно проклинать из­менников. Его врагов тихо арестовывали, тихо отправ­ляли в ссылку или в монастырскую тюрьму, а там они тихо, но обычно быстро умирали — кто от яда, кто от петли, а кто неизвестно от чего. Вместе с тем Годунов стремился к сплочению, к кон­солидации всего господствующего класса. Это была единственно правильная политика в условиях всеобще­го разорения страны.

Однако именно на время правления Бориса Годунова приходится и утверждение крепостного права в России. Первый шаг был сделан еще при Иване Грозном, когда временно запретили переход крестьян от одного вла­дельца к другому в Юрьев день. Но в царствование Федора Ивановича были приняты новые крепостниче­ские указы. По гипотезе В. И. Корецкого, около 1592—1593 годов правительство издало указ, запрещавший крестьянский «выход» по всей стране и навсегда. Это предположение разделяют далеко не все исследо­ватели, но, вероятно, в эти годы были, все же осуще­ствлены какие-то крепостнические мероприятия: через пять лет появился указ об «урочных летах» — о пяти­летнем сроке исковой давности для челобитных о воз­вращении беглых крестьян. Этот указ не делает разни- цы между теми, кто ушел в Юрьев и не в Юрьев день, в заповедные и не в заповедные лета, он исходит уже из прикрепления крестьянина к земле. А отсчет исковой давности ведется как раз от 1592 года.

Bопрос о причинах перехода к крепостничеству, о том, насколько серьезна была альтернатива иного, варианта развития феодальных отношений — без крепостного права, принадлежит к числу не только еще нерещенных, но и явно недостаточно исследованных. Сегодня можно с уверенностью сказать, что господствовавшая некогда в науке «товарно-барщинная» концеп­ция Б.Д Грекова рухнула под напором фактов.. По мысли Грекова развитие товарно-денежных отношений в России второй половины XVI века было настолько велико, что хлебная торговля превратилась в выгод­ную статью дохода. Эти обстоятельства толкали фео­далов к барщинному хозяйству, которое невозможно без закрепощения крестьян.

Сейчас ясно, что развитие товарно-денежных отно­шений преувеличено историком, что хлебная торговля была совсем не велика: городское население составля­ло вряд ли больше 2—3%, a экспорт хлеба еще не начался. Не наблюдается в XVI веке и резкого роста барщины, да и обрабатывали барскую запашку боль­шей частью не крестьяне, а пашенные холопы — «страдники», поэтому развитие барщины не было свя­зано с возникновением крепостничества.

Правительства и Ивана Грозного, и Бориса Годунова шли на прикрепление крестьян к земле, руководствуясь прагматическими, сиюминутными соображениями, стремлением ликвидировать и предотвратить на будущее запустение центральных уездов. Но это были в дей­ствительности лишь поводы а не причины перехода к крепостничеству. Хозяйственный кризис после опричных лет был следствием более общих социальных процессов. В это время, быть может, ярче, чем когда бы то ни было, прослеживается тенденция к усилению эксплуатации крестьянства и отдельными феодалами, и государством. Для того были два рода причин. Во-первых, численность феодалов росла быстрее, чем чис­ленность крестьян: в условиях длительной войны пра­вительство постоянно рекрутировало в состав «детей боярских» выходцев из плебейских слоев, раздавая им за "службу поместья с крестьянами. Уменьшение средних размеров феодальных владений при сохранении феодалом жизненного уровня прошлых лет приводило к тому, что повинности крестьян неуклонно возраста­ли. Во-вторых, многие феодалы не ограничивались сох­ранением жизненного уровня, а стремились к его ро­сту. Если сосед принимал тебя, угощая с серебряной посуды, то тебе неловко выставить на стол «суды оловяные». Низкорослая, хотя и выносливая доморощен­ная лошаденка становится непрестижной: ногайский кровный жеребец казался остро необходимым. А если сосед выходил в поход в импортной кольчуге из Ирана или с Кавказа, то своя, родимая, хотя и сделанная недурным мастером и прекрасно защищающая от са­бельных ударов, превращалась в признак нищеты.

Однако право крестьянского перехода — пусть с уп­латой «пожилого» и только раз в году — ограничивало аппетиты феодалов, служило естественным регулято­ром уровня эксплуатации: слишком алчный феодал мог, как щедринский дикий помещик, остаться без крестьян. Писцовые книги упоминают «порозжие по­местья», из которых разошлись крестьяне, после чего помещики их «пометали» (бросили).

Внутренняя политика Годунова была направлена.на стабилизацию положения в стране. При нем идет - строительство новых городов, особенно в Поволжье. Именно тогда возникли Самара, Саратов, Царицын, Облегчилось положение посадского населения:

крупные феодалы больше не имели права держать в своих «белых», не обложенных податями слободах ремесленников и торговцев все, кто занимался про­мыслами и торговлей, должны были отныне входить в посадские общины и вместе со всеми платить государ­ственные налоги — «тянуть тягло».

Во внешней политике Борис Годунов стремился к победам не столько на поле брани, сколько за столом переговор6в. Несколько раз удалось продлить переми­рие" с Речью Посполитой; Хорошо развивались отноше­ния с государствами Средней Азии. Укреплялась обо­рона южных границ. Единственная дойна, начатая Рос­сией в правление Бориса Годунова, была направлена против Швеции. В результате Ливонской войны ей досталось побережье Финского залива После трех лет военных действий в 1595 году был подписан Тявзинский мирный договор, вернувший России Ивангород, Ям, Копорье и волость Корелу.

Борис Годунов сделал первую до Петра попытку ликвидировать культурную отсталость России от стран Западной Европы. В страну приезжаетмного, значи­тельно больше, чем раньше, иностранных специали­стов — военных и врачей, разведчиков полезных иско­паемых («рудознатцев») и мастеров. Бориса Годунова даже обвиняли (как через сто лет Петра I) в излишнем пристрастии к «немцам» (как называли в России запад­ноевропейцев). В первые «для науки разных языков и грамотам» было отправлено в Англию, Францию, Германию несколько молодых дворян. В смутное вре­мя они не решились вернуться на родину и «задавнели» за границей; один из них в Англии перешел в англикан­ство, стал священником и даже богословом.

Вероятно, если бы в распоряжении Годунова оказа­лось еще несколько спокойных лет, Россия более мир­но, чем при Петре, и на сто лет раньше пошла бы по пути модернизации. Но этих спокойных лет не было. Улучшение экономического положения только намеча­лось, а поскольку к выходу из кризиса шли крепостническим путем, то в крестьянствезрелонедовольство. Так в 1593—1595 годах боролись с монастырскими властями крестьяне Иосифо-Волоколамского мона­стыря. Кто знает, может быть, глухое недовольство не переросло бы во взрыв, если бы лето 1601 года не было таким дождливым. К уборке урожая никак не удава­лось приступить. А затем без перерыва сразу ударили ранние морозы, «поби мраз сильный всяк труд дел человеческих в полех». Следующий год был снова неу­рожайным, да к тому же недоставало семян, и качество их было низким. Три года в стране бушевал страшный голод. Разумеется, причиной его была не только погода.

Расшатанное тяжелыми налогами и сильной феодальной эксплуатацией крестьянское хозяйство потеряло устойчивость, не имело резервов. Но все же голодаможно было бы избежать, если бы погода была хоть немного лучше.

Не только погода и неустойчивость крестьянского хозяйства привели к голоду. У многих бояр и монастырей лежали запасы зерна. По словам современника, их хватило бы всему населению страны на четыре года. Но феодалы прятали запасы, надеясь на дальнейшее по­вышение цен. А они выросли примерно в сто раз.. Люди ели сено и траву, доходило до людоедства.

Отдадим должное Борису Годунову: Он боролся с го­лодом как мог. Бедным раздавали деньги организовали для них платные строительные работы. Но полученные деньги мгновенно обесценивались: ведь хлеба на рынке от этого не прибавлялось. Тогда Борис распорядился раздавать бесплатно хлеб из государственных хранилищ Он надеялся подать тем добрый пример феода­лам, но житницы бояр, монастырей и даже патриарха оставались закрытыми. А тем временем к бесплатному хлебу со всех сторон в Москву и в крупные города

устремились голодающие. Хлеба не хватало на всех, тем более что им спекулировали раздатчики. Рассказы­вали, что некоторые богачи не стеснялись переодевать­ся в лохмотья и получать бесплатный хлеб, чтобы продать его втридорога. Люди, мечтавшие о спасении, умирали от голода прямо на улицах. Только в Москве было похоронено 127 тысяч человек, а хоронить удава­лось не всех. Современник говорит, что в те годы самыми сытыми были собаки и воронье: они поедали непохороненные трупы. Пока крестьяне в городах уми­рали в напрасном ожидании еды, их поля оставались необработанными и незасеянными. Так закладывались основы для продолжения голода.

В чем причины провала всех попыток Бориса Годуно­ва преодолеть голод, несмотря на искреннее стремле­ние помочь людям? Прежде всего в том, что царь боролся с симптомами а не лечил болезнь. Причины голода коренились в крепостничестве, но даже' мысль о восстановлении" права крестьян "на переход не прихо­дила в голову царя. Единственной мерой, на которую он решился, было разрешение в 1601—1602 годах вре­менного ограниченного перехода некоторых категорий крестьян. Эти указы не принесли облегчения народу.

Голод погубил Бориса. Волнения охватывали все большие территории. Царь катастрофически терял авто­ритет. Те возможности, которые открывало перед стра­ной правление этого талантливого государственного дея­теля, оказались упущены. Победа самозванца была обеспечена, по словам Пушкина, «мнением народным».

О Лжедмитрии I накопилось ив литературе, и в мас­совом сознании много ложных стереотипов. В нем ви­дят обычно агента, марионетку польского короля и па­нов, стремившихся при его помощи захватить Россию. Совершенно естественно, что именно такую трактовку личности Лжедмитрия усиленно внедряло правитель­ство Василия Шуйского, севшего на престол после свержения и убийства «царя Дмитрия». Но сего­дняшний историк может более беспристрастно отне­стись к деятельности молодого человека, год просидев­шего на русском престоле.

Судя по воспоминаниям современников, Лжедми­трии I был умен и сообразителен. Его приближенные поражались, как легко и быстро он решил запутанные вопросы. Похоже, он верил в свое царское происхожде­ние. Современники единодушно отмечают поразитель­ную, напоминающую петровскую смелость, с какой молодой царь нарушал сложившийся при дворе этикет. Он не вышагивал степенно по комнатам, поддерживае­мый под руки приближенными боярами, а стремитель­но переходил из одной в другую, так что даже его личные телохранители порой не знали, где его найти. Толпы он не боялся, не раз в сопровождении одного-двух человек скакал по московским улицам. Он даже не спал после обеда. Царю прилично было быть спокой­ным и неторопливым, истовым и важным, этот действо­вал с темпераментом своего названого отца, но без его жестокости. Все это подозрительно для расчетливого самозванца. Знай Лжедмитрии, что он не царский сын, он уж наверняка сумел бы заранее освоить этикет московского двора, чтобы все сразу могли сказать о нем: «Да, это настоящий царь». К тому же «царь Дмитрий» помиловал самого опасного свидетеля — князя Василия Шуйского, который руководил в Угли­че расследованием дела о гибели подлинного царевича и своими глазами видел его мертвое тело. Шуйского, уличенного в заговоре, Собор приговорил к смерти, «царь Дмитрий» помиловал.

Не готовили ли несчастного молодого человека с дет­ства к роли претендента на престол, не воспитали ли его в убеждении, что он законный наследник москов­ской короны? Недаром, когда первые вести о появлении самозванца в Польше дошли до Москвы, Борис Годунов, как говорят, сразу сказал боярам, что это их рук дело.

Важнейшими соперниками Годунова на пути к власти были бояре Романовы-Юрьевы. Старший из них Ники­та Романович, брат матери царя Федора — царицы Анастасии, считался союзником Годунова. Именно ему, Никите Романову, завещал покровительствовать своим детям — «Никитичам». Этот «завещательный союз дружбы» продолжался недолго, а вскоре после С вступления Бориса на престол пятеро братьев Никити­чей были арестованы по лживому обвинению в попытке отравить царя сосланы вместе со своими родственни­ками. Старший из братьев, охотник и щеголь Федор Никитич, был пострижен в монахи под именем Филаре­та и отправлен на Север, в Антониево-Сийский мона­стырь. Еще в 1602 году любимый слуга Филарета сооб­щал приставу, что его господин со всем смирился и мыслит лишь о спасении души и своей бедствующей семье. Летом 1604 года в Польше появился Лжедмитрий, а уже в феврале 1605 года резко меняются донесения пристава при «старце Филарете». Перед нами уже не смиренный монах, а политический борец, заслышавший звуки боевой трубы. По словам пристава, старец Филарет живет «не по монастырскому чину, всегда смеется, неведомо чему, и говорит про мирское житье, про птицы ловчие и про собаки, как он в мире жил». Другим же монахам Филарет гордо заявил, что «увидят они, каков он впредь будет». И в самом деле увидели. Меньше чем через полгода после того, как пристав отправил свой донос, Филарет из ссыльного монаха превратился в митрополита ростовского: в этот сан его возвели по приказанию «царя Дмитрия». Все дело в связях самозванца с романовской семьей. Как только Лжедмитрий появился в Польше, правительство Годунова заявило, что он самозванец, Юшка_ (а в монашестве — Григорий) Богданов сын Отрепьев, дьякон-расстрига Чудова монастыря, состоявший при патриархе Иове при («для письма». Вероятно, так и было: правительство было заинтересовано в том, чтобы на­звать подлинное имя самозванца, а выяснить правду тогда было легче, чем сейчас, через без малого четыре века. Отрепьев се до пострижения был холопом Романовых и постригся .В. монахи видимо, после их ссылки. Не они ли подготовили юношу к роли самозванца? "Во всяком случае, само появление Лжедмитрия никак не связано с иноземными интригами. Прав был В. О. Ключевский, когда писал о Лжедмитрии, что «он был только испечен в польской печке, а заквашен в .Москве».

Польше не только не принадлежала инициатива авантюры Лжедмитрия, но, напротив, король, Сигизмунд III Ваза долго колебался, стоит ли поддерживать пре­тендента. Он лишь разрешил польским шляхтичам, если пожелают, "вступать в войско Лжедмитрия. Их набралось чуть больше полутора тысяч К ним присое­динились несколько сотен, русских дворян-эмигрантов да еще донские и зaпopoжcкиe кaзaки, видевшие в походе хорошую возможность для военной добычи. Претен­дент на престол располагал, таким образом, всегда лишь горсткой, «жменей» воинов—около четырёх тысяч. С ними он и перешел через Днепр.

Лжедмитрия уже ждали, но возле Смоленска: оттуда открывался более прямой и короткий путь на Москву. Он же предпочел путь подлиннее: через Днепр переб­рался возле Чернигова. Зато войскам Лжедмитрия предстояло идти через Северскую землю, где накопи­лось много горючего материала: недовольные своим положением мелкие служилые люди, подвергающиеся особо сильной эксплуатации в небольших поместьях крестьяне, остатки разгромленных войсками Годунова казаков, поднявших под руководством атамана Хлопка восстание, наконец множество белых собравшихся здесь в голодные годы. Именно эти недовольные массы, а не польская помощь, помогли Лжедмитрию дойти до Москвы и воцариться там.

В Москве Лжедмитрии тоже не превратился в по­льского ставленника. Он не торопился выполнять свои обещания. Православие оставалось государственной религией; более того, царь не разрешил строить в Рос­сии католические церкви. Ни Смоленск, ни Северскую землю он не отдал королю и предлагал только запла­тить за них выкуп. Он даже вступил в конфликт с Ре­чью Посполитой. Дело в том, что в Варшаве не призна­вали за русскими государями царского титула и имено­вали их только великими князьями. А Лжедмитрии стал называть себя даже цесарем, то есть императо­ром. Во время торжественной аудиенции Лжедмитрии долго отказывался даже взять из рук польского посла грамоту, адресованную великому князю. В Польше были явно недовольны Лжедмитрием, позволявшим себе самостоятельность.

Раздумывая над возможной перспективой утвержде­ния Лжедмитрия на престоле, нет смысла учитывать его самозванство: монархическая легитимность не мо­жет быть критерием для определения сути политиче­ской линии. Думается, личность Лжедмитрия была хорошим шансом для страны: смелый и решительный, образованный в духе русской средневековой культуры и вместе с тем прикоснувшийся к кругу западноевро­пейскому, не поддающийся попыткам подчинить Рос­сию Речи Посполитой. И вместе с тем этой возможно­сти тоже не дано было осуществиться. Беда Лжедми­трия в том, что он был авантюристом. В это понятие у нас обычно вкладывается только отрицательный смысл. А может, и зря? Ведь авантюрист — человек, который ставит перед собой цели превышающие те средства, которыми он располагает для их достиже­ния. Вез доли авантюризма нельзя достичь успеха в политике. Просто того авантюриста, который добился успеха, мы обычно называем выдающимся полити­ком.

Средства же, которыми располагал Лжедмитрии, были в самом деле неадекватны его целям. Надежды, возлагавшиеся на него разными силами, противоречили одна другой. Мы уже видели, что он не оправдал тех надежд, которые возлагали на него в Речи Посполитой. Чтобы заручиться поддержкой дворянства, царь щедро раздавал земли и деньги. Но и то, и другое не бесконечно. Деньги Лжедмитрии занимал у монастырей. Вместе с просочившейся информацией о католичестве царя займы тревожили духовенство и вызывали его ропот. Крестьяне надеялись, что добрый царь Дмитрий восстановит право перехода в Юрьев день, отнятое у них Годуновым. Но, не вступив в конфликт с дворянством, Лжедмитрии не мог этого сделать. Поэтому крепостное право было подтверждено и лишь дано разрешение крестьянам, ушедшим от своих господ в голодные годы, оставаться на новых местах. Эта мизерная уступ­ка не удовлетворила крестьян, Но вместе с тем вызвала недовольство у части дворян. Короче: ни один социальный слой внутри страны, ни одна сила за ее рубежами не имели оснований поддерживать царя. Потому что так легко и был свергнут он с престола.

На импровизированном земском соборе (из случайно находившихся в Москве людей) царем был избран («выкликнут», как говорили презрительно тогда)[князь Василий Иванович Шуйский). Трудно найти добрые слова для этого человека. Бесчестный интриган, всегда готовый солгать и даже подкрепить ложь клятвой на кресте,— таков был «лукавый царедворец» (Пушкин), вступивший в 1606 году на престол. Но независимо от личных качеств царя Василия его царствование тоже могло стать началом хороших перемен в политическом строе Русского государства. Дело в тех обязательствах, которые он вынужден, был дать при вступлении на престол.

Шуйский впервые в истории России присягнул под­данным: дал «запись», соблюдение которой закрепил целованием, креста. Эту «крестоцеловальную запись» иногда трактуют как ограничение царской власти в по­льзу бояр и на этом основании видят в Шуйском «боярского царя». В самом ограничении самодержа­вия, хотя бы и в пользу бояр, нет ничего дурного: ведь именно с вольностей английских баронов начинался английский парламентаризм. Вряд ли необузданный деспотизм лучше, чем правление царя совместно с ари­стократией. Но в «крестоцеловальной записи» вовсе не было реального ограничения власти царя. Вчитаемся в нее.

Прежде всего Шуйский обещал «всякого человека, не осудя истинным судом, с бояры своими, смерти не предати». Таким образом создавались законодательные гарантии против бессудных опал и казней времени опричнины. Далее новый царь клялся не отнимать имущества у наследников и родственников осужденных, если «они в той вине невинны», такие же гарантии давались купцам и всем «черным людям». В заключение царь Василий обязывался не слушать ложных доносов («доводов») и решать дела только после тща­тельного расследования («сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи»).

Историческое значение «крестоцеловальной записи » Шуйского не только в ограничении произвола самодержавия, даже не столько в том, что впервые был провозглашен принцип наказания только по суду ( что, несомненно, тоже важно) а в том, что это был первый договор царя со своими подданными.Вспомним что для Ивана Грозного все его подданные были лишь рабами, которых он волен жаловать и казнить. Даже мысли что не его «холопы» ему а он им будет присягать «целовать крест» не могло возникнуть у Ивана IV. Ключевский был прав, когда писал что «Василий Шуйский превращался из государя холопов в правомерного царя подданных правящего по законам» Запись Шуйского была первым робким и неуверенным, но шагом к правовому государству. Разумеется к феодальному

studfiles.net

Кобрин

Владимир Кобрин

Смутное время — утраченные возможности

Принятый в дореволюционной историографии термин «Смутное время», относившийся к

бурным событиям начала XVII в., был решительно отвергнут в советской науке как «дворянскобуржуазный» и заменен длинным и даже несколько бюрократическим названием: «Крестьянская война и иностранная интервенция в России». Сегодня термин «Смутное время» постепенно возвращается: видимо, потому, что он не только соответствует словоупотреблению эпохи, но и достаточно точно отражает историческую действительность.

Среди значений слова «смута», приводимых В.И. Далем, мы встречаем «восстанье, мятеж...

общее неповиновение, раздор меж народом и властью». Недаром Пушкин писал: «Крамол и смут во дни кровавы». Однако в современном языке в прилагательном «смутный» ощущается иное значение – неясный, неотчетливый. И в самом деле, начало XVII в. и впрямь Смутное время: все в движении, все колеблется, размыты контуры людей и событий, с невероятной быстротой меняются цари, нередко в разных частях страны и даже в соседних городах признают в одно и то же время власть разных государей, люди подчас молниеносно меняют свою политическую ориентацию: то вчерашние союзники расходятся по враждебным лагерям, то вчерашние враги действуют сообща… Смутное время – сложнейшее переплетение разнообразных противоречий – сословных и национальных, внутриклассовых и межклассовых… И хотя была и иностранная интервенция, невозможно свести лишь к ней все многообразие событий этого бурного и поистине Смутного времени.

А крестьянская война? Да, разумеется, многочисленные крестьянские и казачьи волнения и восстания, приведенные в движение массы холопов – все это было. Но вправе ли мы бушевавшую в России начала XVII в. /163/ гражданскую войну свести к крестьянской? Трудно дать сегодня однозначный ответ на этот вопрос, но, во всяком случае, он все чаще возникает у историков. Поистине, Смутное время!

Естественно, такой динамичный период был на редкость богат не только яркими событиями, но и разнообразными альтернативами развития. В дни всенародных потрясений случайности могут сыграть существенную роль в направлении хода истории. Увы, Смутное время оказалось временем утраченных возможностей, когда не осуществились те альтернативы, которые сулили более благоприятный для страны ход событий. Обратимся к фактам.

В 1584 г. умер Иван Грозный, закончилось продолжавшееся полвека царствование одного из самых отвратительных деспотов в русской истории. В наследство своим преемникам царь Иван оставил разоренную опричниной и безудержной эксплуатацией страну, проигравшую к тому же длившуюся четверть века изнурительную Ливонскую войну. С Иваном IV фактически сходила на нет династия потомков Ивана Калиты. Старший сын царя, похожий на отца и жестокостью, и начитанностью, – Иван Иванович погиб от неудачного удара отцовского посоха. Престол переходил в руки второго сына – Федора Ивановича, слабоумного карлика с явными чертами вырождения. Придворное летописание создало благочестивую легенду о не слишком хорошо разбирающемся в земных делах, но зато высоконравственном царе – молитвеннике за Русскую землю. Эту легенду блестяще воплотил А.К. Толстой в своей великолепной драме «Царь Федор Иоаннович». Царь Федор А.К. Толстого говорит:

Какой

я

царь?

Меня

во

всех

делах

И

с

толку

сбить

и

обмануть

нетрудно.

В

одном

лишь

только

я

не

обманусь:

Когда

меж

тем,

что

бело

иль

чернó,

Избрать я должен – я не обманусь.

Но сам А.К. Толстой прекрасно понимал, что реальный царь Федор был несколько иным. В своей сатирической поэме «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева» он так характеризовал царя Федора:

Был

разумом

не

бодор,

Трезвонить

лишь

горазд,

/164/

 

 

 

что больше соответствовало оценке современников. Ведь шведский король говорил, что «русские на своем языке называют его durak».

Таким образом, беспредельная самодержавная власть над огромной страной оказалась в руках человека, который править был просто не в состоянии. Естественно, при царе Федоре был создан правительственный кружок из нескольких бояр, своего рода регентский совет. Однако скоро реальную власть сконцентрировал в своих руках один из участников этого совета – боярин Борис Федорович Годунов, царский шурин – брат его жены царицы Ирины.

Все помнят, как в первой же сцене пушкинского «Бориса Годунова» князь Василий Шуйский говорит о Борисе.

Вчерашний

 

раб,

татарин,

 

зять

Малюты,

Зять

палача

и

сам

в

душе

палач,

Возьмет венец и бармы Мономаха…

 

 

 

 

«Вчерашний раб»... Да, враждебные Годунову летописные тексты часто называют его «лукавым рабом», но имеют при этом в виду вовсе не рабское происхождение Бориса, а то, что он, как и все подданные русских царей, считался холопом, т.е. рабом государя. С этой точки зрения и сам Шуйский, и беседующий с ним Воротынский были такими же «рабами».

«Татарин»... Думается, и в XVI в. татарское происхождение вряд ли было бы поставлено в вину русскому боярину: память о том, что ордынские ханы и мурзы распоряжались на Руси, была еще жива, а потому татарскость воспринималась скорее как достоинство. Родословная легенда рода Сабуровых, ответвлением которых были Годуновы, утверждала, что их родоначальником был татарский мурза Чет, крестившийся в 1330 г. Если эта легенда была хотя бы отчасти справедливой, то, естественно, за 250 лет в Годунове осталось бы татарского меньше, чем в Пушкине негритянского, а в Лермонтове шотландского. Но зятем опричного палача Малюты Скуратова Годунов действительно был. Эту сомнительную честь с ним разделяли породнившиеся с всесильным, хотя и незнатным временщиком отпрыски самых аристократических фамилий князья Дмитрий Иванович Шуйский и Иван Михайлович Глинский.

Положение Годунова упрочилось быстро. Летом 1585 г., всего через год с небольшим после вступления /165/ Федора Ивановича на престол, русский дипломат Лука Новосильцев разговорился с главой польской церкви, гнезненским архиепископом Карнковским. Кто знает, о чем они говорили на самом деле, – Новосильцев доносил в Москву, разумеется, о тех своих словах, которые соответствовали официальной позиции. Желая сказать своему гостю что-топриятное, архиепископ заметил, что у прежнего государя был мудрый советник Алексей Адашев, «а ныне на Москве Бог дал вам такого ж человека просужаго (умного. –В.К.)». Этот комплимент Годунову Новосильцев счел недостаточным: подтвердив, что Адашев был разумен, русский посланник о Годунове заявил, что он «не Алексеева верста»: ведь «то великой человек – боярин и конюшей, а се государю нашему шурин, а государыне нашей брат родной, а разумом его Бог исполнил и о земле великий печальник».

Обратим внимание на последнее слово: оно означало покровителя, опекуна. Недаром английские наблюдатели, переводя это выражение на английский, называли Годунова «лордомпротектором». Вспомним, что через 60 с лишним лет этим самым титулом пользовался всесильный диктатор Англии Оливер Кромвель…

Федор Иванович занимал царский престол четырнадцать лет, но из них по меньшей мере 12, а то и 13 фактическим правителем страны был Борис Годунов. Поэтому нет смысла отделять царствование Федора от царствования Бориса.

Однако на пути к царскому престолу Борису Годунову пришлось преодолеть еще одно препятствие. Младший сын Ивана Грозного царевич Дмитрий жил в почетной ссылке в Угличе на

правах удельного князя, со своей матерью Марией Федоровной из рода Нагих и своими дядьями. Если бы Федор умер бездетным (а так и произошло), то царевич был бы естественным наследником. Распространено утверждение, что Дмитрий не был помехой Годунову, поскольку брак Ивана IV с Марией Нагой, шестой или седьмой по счету, не был законным с канонической точки зрения. И все же у царского сына, пусть и не вполне законного, но официально пользующегося титулом царевича, прав было куда больше, чем у царского шурина. Когда назвавшийся именем Дмитрия человек предъявил права на престол, никто не задавался вопросом, сыном которой по счету жены грозного царя он был. Да, царевич Дмитрий загораживал Годунову дорогу к трону. Но восьми с половиной лет царевич таинственно /166/ погиб. Согласно официальной версии, современной событиям, это был несчастный случай: царевич сам себя «поколол» ножом во время эпилептического припадка. Официальная версия более позднего времени, начала XVII в., утверждает, что святой царевич был зарезан убийцами, подосланными «лукавым рабом» Борисом Годуновым. Вопрос о виновности Бориса Годунова в смерти царевича трудно разрешить однозначно. Так или иначе, но это препятствие было устранено.

В 1598 г., после смерти царя Федора, Земский собор избрал Бориса царем. Иначе и быть не могло. За годы своего правления Годунову удалось собрать вокруг себя – и в Боярской думе, и среди придворных чинов – «своих людей», тех, кто был обязан правителю своей карьерой и боялся тех перемен, которые могли наступить при смене власти.

Можно по-разномуотноситься к личным качествам Бориса Годунова, но даже самые строгие его критики не могут отказать ему в государственном уме, а самые рьяные апологеты не в состоянии отрицать, что Борис Федорович не только не руководствовался в своей политической деятельности моральными нормами, но и нарушал их для собственной выгоды постоянно. И все же он был прежде всего талантливым политическим деятелем, несомненным реформатором. И судьба его трагична, как судьба большинства реформаторов.

Удивительный парадокс: Иван Грозный привел страну не к краю пропасти, а просто в пропасть. И все же в народной памяти он остался порой внушающим ужас, отвращение, но ярким и сильным человеком. Борис же Годунов пытался вытащить страну из пропасти. И поскольку ему это не удалось, он оказался устраненным из фольклора, а в массовом сознании сохранился лишь своим лукавством, изворотливостью и неискренностью.

Методы Бориса Годунова резко отличались от методов царя Ивана (хотя сам Годунов и прошел школу опричнины). Годунов был беззастенчив и жесток в устранении своих политических противников, но только реальных, а не выдуманных противников. Он не любил устраивать казни на площадях, торжественно и громогласно проклинать изменников. Его противников тихо арестовывали, тихо отправляли в ссылку или в монастырскую тюрьму, и там они тихо, но обычно быстро умирали кто от яда, кто от петли, а кто неизвестно от чего.

Вместе с тем Годунов стремился к сплочению, к консолидации /167/ всего господствующего класса. Это была единственно правильная политика в условиях всеобщего разорения страны.

Однако именно на время правления Бориса Годунова приходится утверждение крепостного права в России. Первый шаг был сделан еще при Иване Грозном, когда был временно запрещен переход крестьян от одного владельца к другому в Юрьев день. Но в царствование Федора Ивановича были приняты новые крепостнические указы. По гипотезе В.И. Корецкого, около 1592

– 1593 гг. правительство издало указ, запрещавший крестьянский «выход» по всей стране и навсегда. Это предположение разделяют далеко не все исследователи, но, вероятно, в эти годы были все же осуществлены какие-токрепостнические мероприятия: через пять лет появился указ об «урочных летах» – о пятилетнем сроке исковой давности для челобитных о возвращении беглых крестьян. Этот указ не делает разницы между теми, кто ушел в Юрьев день и не в Юрьев день, в заповедные лета и не в заповедные лета, он исходит уже из положения о прикреплении крестьянина к земле. А отсчет исковой давности ведется как раз от 1592 г.

Вопрос о причинах перехода к крепостничеству, о том, насколько серьезна была альтернатива иного варианта развития феодальных отношений, без крепостного права, принадлежит к числу не только еще не решенных, но и явно недостаточно исследованных. Сегодня можно с

уверенностью сказать, что господствовавшая некогда в науке «товарно-барщинная»концепция Б.Д. Грекова рухнула под напором фактов. По мысли Б.Д. Грекова, развитиетоварно-денежныхотношений в России второй половины XVI в. было настолько велико, что хлебная торговля превратилась в выгодную статью дохода. Эти обстоятельства толкали феодалов к переходу к барщинному хозяйству, которое невозможно без закрепощения крестьян.

Сейчас ясно, что развитие товарно-денежныхотношений было преувеличено, что хлебная торговля была совсем невелика: городское население составляло вряд ли больше 2 – 3%, а экспорт хлеба еще не начался. Не наблюдается в XVI в. и резкий рост барщины, да и обрабатывали барскую запашку большей частью не крестьяне, а пашенные холопы «страдники»; поэтому развитие барщины не было связано с возникновением крепостничества. /168/

И правительство Ивана Грозного, и правительство Бориса Годунова шли на прикрепление крестьян к земле, руководствуясь прагматическими, сиюминутными соображениями, стремлением ликвидировать и предотвратить на будущее запустение центральных уездов. Но это были в действительности лишь поводы, а не причины перехода к крепостничеству. Хозяйственный кризис послеопричных лет был следствием более общих социальных процессов. В это время, быть может, ярче, чем когда бы то ни было, прослеживается тенденция к усилению эксплуатации крестьянства и отдельными феодалами, и государством. Для того были два рода причин. Вопервых, численность феодалов росла быстрее, чем численность крестьян: дело не в уровне жизни, а в том, что в условиях длительной войны правительство постоянно рекрутировало в состав «детей боярских» выходцев из плебейских слоев, раздавая им за службу поместья с крестьянами. Уменьшение средних размеров феодальных владений при сохранении феодалом жизненного уровня прошлых лет приводило к тому, что повинности крестьян неуклонно возрастали.

Но многие феодалы не ограничивались сохранением жизненного уровня, а стремились к его росту. Если сосед принимал тебя, угощая с серебряной посуды, то тебе уже неловко выставить на стол «суды оловяные». Низкорослая, хотя и выносливая доморощенная лошаденка становится непрестижной: ногайский кровный жеребец казался остро необходимым. А если сосед выходил в поход в импортной кольчуге из Ирана или с Кавказа, то своя, родимая, хотя и сделанная недурным мастером и прекрасно защищающая от сабельных ударов, превращалась в признак нищеты.

Однако право крестьянского перехода – пусть и с уплатой «пожилого» и только раз в году – ограничивало аппетиты феодалов, служило естественным регулятором уровня эксплуатации: слишком алчный феодал мог, как щедринский дикий помещик, остаться без крестьян. Писцовые книги упоминают «порозжие поместья», из которых разошлись крестьяне, после чего помещики их «пометали» (бросили).

Внутренняя политика Годунова была направлена на стабилизацию положения в стране. При нем идет строительство новых городов, особенно в Поволжье. Именно тогда возникли Самара, Саратов, Царицын, Уфа. Облегчилось положение посадского населений: крупные феодалы /169/ больше не имели права держать в своих «белых» (не обложенных податями) слободах ремесленников и торговцев; все, кто занимался промыслами и торговлей, должны были отныне входить в посадские общины и вместе со всеми платить государственные налоги – «тянуть тягло».

Во внешней политике Борис Годунов стремился к победам не столько на поле брани, сколько за столом переговоров. Несколько раз удалось продлить перемирие с Речью Посполитой. Хорошо развивались отношения с государствами Средней Азии. Укрепилась оборона южных границ. Единственная война, начатая Россией в правление Бориса Годунова, была направлена против Швеции. В результате Ливонской войны ей досталось побережье Финского залива. После трех лет военных действий в 1593 г. был подписан Тявзинский мирный договор, вернувший России Ивангород, Ям, Копорье и волость Корелу.

Борис Годунов сделал первую до Петра попытку ликвидировать культурную отсталость России от стран Западной Европы. В страну приезжает много, значительно больше, чем раньше, иностранных специалистов – военных и врачей, разведчиков полезных ископаемых

(«рудознатцев») и мастеров. Бориса Годунова даже обвиняли (как через сто лет Петра I) в излишнем пристрастии к «немцам» (так называли в России западноевропейцев). Впервые «для науки разных языков и грамотам» было отправлено в Англию, Францию, Германию несколько молодых дворян. В Смутное время они не решились вернуться на родину и «задавнели» за границей; один из них в Англии перешел в англиканство, стал священником и даже богословом.

Вероятно, если бы в распоряжении Годунова оказалось еще несколько спокойных лет, Россия более мирно, чем при Петре, и на сто лет раньше пошла бы по пути модернизации. Но этих спокойных лет не было. Улучшение экономического положения только намечалось, а поскольку к выходу из кризиса шли крепостническим путем, то в крестьянстве зрело недовольство. Так, в 1593 – 1595 гг. боролись с монастырскими властями крестьяне Иосифо-Волоколамскогомонастыря. Кто знает, может, глухое недовольство не переросло бы во взрыв, если бы лето 1601 г. не было таким дождливым. К уборке урожая никак не удавалось приступить. А затем без перерыва сразу ударили ранние морозы, и «поби мраз сильный всяк труд дел человеческих в полех». Следующий год был /170/ снова неурожайным, да к тому же недоставало семян, и качество их было низким. Три года в стране бушевал страшный голод.

Разумеется, причиной его была не только погода. Расшатанное тяжелыми налогами и сильной феодальной эксплуатацией крестьянское хозяйство потеряло устойчивость, не имело резервов.

Но не только погода и неустойчивость крестьянского хозяйства привели к голоду. У многих бояр и монастырей лежали запасы зерна. По словам современника, их хватило бы всему населению страны на четыре года. Но феодалы прятали запасы, надеясь на дальнейшее повышение цен. А они выросли примерно в сто раз. Люди ели сено и траву, доходило до людоедства.

Отдадим должное Борису Годунову: он боролся с голодом как мог. Бедным раздавали деньги, организовывали для них платные строительные работы. Но полученные деньги мгновенно обесценивались: ведь хлеба на рынке от этого не прибавлялось. Тогда Борис распорядился раздавать бесплатно хлеб из государственных хранилищ. Он надеялся подать тем добрый пример феодалам, но житницы бояр, монастырей и даже патриарха оставались закрытыми. А тем временем к бесплатному хлебу со всех сторон в Москву и в крупные города устремились голодающие. А хлеба не хватало на всех, тем более что раздатчики сами спекулировали хлебом. Рассказывали, что некоторые богатые люди не стеснялись переодеваться в лохмотья и получать бесплатный хлеб, чтобы продать его втридорога. Люди, мечтавшие о спасении, умирали в городах прямо на улицах. Только в Москве было похоронено 127 тыс. человек, а хоронить удавалось не всех. Современник говорит, что в те годы самыми сытыми были собаки и воронье: они поедали непохороненные трупы. Пока крестьяне в городах умирали в напрасном ожидании еды, их поля оставались необработанными и незасеянными. Так закладывались основы для продолжения голода.

В чем причины провала всех попыток Бориса Годунова преодолеть голод, несмотря на искреннее стремление помочь людям? Прежде всего в том, что царь боролся с симптомами, а не лечил болезнь. Причины голода коренились в крепостничестве, но даже мысль о восстановлении права крестьян на переход не приходила в голову царю. Единственной мерой, на которую он решился, было разрешение в 1601 – 1602 гг. временного ограниченного /171/ перехода некоторых категорий крестьян. Эти указы не принесли облегчения крестьянам.

Голод погубил Бориса. Народные волнения охватывали все большие территории. Царь катастрофически терял авторитет. Те возможности, которые открывало перед страной правление этого талантливого государственного деятеля, оказались упущены. Победа Лжедмитрия была обеспечена, по словам Пушкина, «мнением народным».

О Лжедмитрии I накопилось и в литературе, и в массовом сознании много ложных стереотипов. В нем видят обычно агента польского короля и панов, стремившихся при его помощи захватить Россию, их марионетку. Совершенно естественно, что именно такую трактовку личности Лжедмитрия усиленно внедряло правительство Василия Шуйского, севшего на престол после свержения и убийства «царя Дмитрия». Но сегодняшний историк может более беспристрастно отнестись к деятельности молодого человека, год просидевшего на русском престоле.

Судя по воспоминаниям современников, Лжедмитрий I был умен и сообразителен. Его приближенные поражались, как легко и быстро он решал запутанные вопросы. Похоже, он верил в свое царское происхождение. Современники единодушно отмечают поразительную, напоминающую петровскую смелость, с какой молодой царь нарушал сложившийся при дворе этикет. Он не вышагивал степенно по комнатам, поддерживаемый под руки приближенными боярами, а стремительно переходил из одной в другую, так что даже его личные телохранители порой не знали, где его найти. Толпы он не боялся, не раз в сопровождении одного-двухчеловек скакал по московским улицам. Он даже не спал после обеда. Царю прилично было быть спокойным, неторопливым и важным, этот действовал с темпераментом названого отца, но без его жестокости. Все это подозрительно для расчетливого самозванца. Знай Лжедмитрий, что он не царский сын, он уж наверняка сумел бы заранее освоить этикет московского двора, чтобы все сразу могли сказать о нем: да, это настоящий царь. К тому же «царь Дмитрий» помиловал самого опасного свидетеля – князя Василия Шуйского. Уличенный в заговоре против царя, Василий Шуйский руководил в Угличе расследованием дела о гибели подлинного царевича и своими глазами видел его мертвое тело. Приговорил Шуйского к смерти собор, помиловал «царь Дмитрий». /172/

Не готовили ли несчастного молодого человека с детства к роли претендента на престол, не воспитали ли его в убеждении, что он законный наследник московской короны? Недаром, когда первые вести о появлении самозванца в Польше дошли до Москвы, Борис Годунов, как говорят, сразу сказал боярам, что это их рук дело.

Важнейшими соперниками Годунова на пути к власти были бояре Романовы-Юрьевы.Старший из них – Никита Романович, брат матери царя Федора – царицы Анастасии, считался союзником Годунова. Именно ему Никита Романович завещал покровительствовать своим детям – «Никитичам». Этот «завещательный союз дружбы» продолжался недолго, а вскоре после вступления Бориса на престол пятеробратьев-Никитичейбыли арестованы по лживому обвинению в попытке отравить царя и сосланы вместе со своими родственниками. Старший и братьев, охотник и щеголь Федор Никитич был пострижен в монахи под именем Филарета и отправлен на север, вАнтониево-Сийскиймонастырь. Еще в 1602 г. любимый слуга Филарета сообщал приставу, что его господин со всем смирился и мыслит лишь о спасении души и своей бедствующей семье. Летом 1604 г. в Польше появился Лжедмитрий, а уже в феврале 1605 г. резко меняются донесения пристава при «старце Филарете». Перед нами уже не смиренный монах, а политический борец, заслышавший звуки боевой трубы. По словам пристава, старец Филарет живет «не по монастырскому чину, всегда смеется, неведомо чему, и говорит про мирское житье, про птицы ловчие и про собаки, как он в мире жил». Другим же монахам Филарет гордо заявлял, что «увидят они, каков он впредь будет». И в самом деле, увидели. Меньше чем через полгода после того, как пристав отправил свой донос, Филарет из ссыльного монаха превратился в митрополита Ростовского: в этот сан его возвели по приказанию «царя Дмитрия». Все дело в связях самозванца с романовской семьей. Как только Лжедмитрий появился в Польше, правительство Годунова заявило, что он самозванец Юшка (а в монашестве – Григорий) Богданов сын Отрепьева,дьякон-расстригаЧудова монастыря, состоявший при патриархе Иове «для письма». Вероятно, так и было: правительство было заинтересовано в том, чтобы назвать подлинное имя самозванца, а выяснить правду тогда было легче, чем сейчас, через без малого четыре века. Отрепьев же до пострижения был холопом Романовых и постригся в монахи, видимо, после /173/ их ссылки. Не они ли подготовили юношу к роли самозванца? Во всяком случае, само появление Лжедмитрия никак не связано с иноземными интригами. Прав был В.О. Ключевский, когда писал о Лжедмитрии, что «он был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве».

Польше не только не принадлежала инициатива авантюры Лжедмитрия, но, напротив, король Сигизмунд III Ваза долго колебался, стоит ли поддерживать претендента. С одной стороны, было заманчиво иметь на московском престоле человека, обязанного королю. Тем более что молодой человек не скупился на обещания. Он тайно перешел в католичество и обещал папе римскому, что вся Россия последует его примеру. Королю он обещал Смоленск и Чернигово-Северскуюземлю, отцу своей невесты Марины, сандомирскому воеводе Юрию Мнишеку – Новгород, Псков и миллион золотых. И все же. Слишком невероятной казалась история чудесного спасения царевича. Сомнения в царственном происхождении «московского князька» высказывали почти все вельможи Речи Посполитой, к которым обратился за советом король. А при обсуждении в сейме коронный гетман Ян Замойский говорил, что вся история «царевича» напоминает ему

комедии Плавта или Теренция. «Вероятное ли дело, – говорил Замойский, – велеть кого-тоубить, а потом не посмотреть, тот ли убит, кого приказано убить?» К тому же синица в руках – заключенное в 1601 г. перемирие с Россией сроком на 20 лет на взаимовыгодных условиях – представлялась предпочтительнее, чем журавль в небе – союзник Речи Посполитой на московском троне. Сигизмунд III не мог решиться на открытый военный конфликт с Россией еще и потому, что Речь Посполитая вела изнурительную борьбу со Швецией за Прибалтику.

Именно поэтому король не решился оказать Лжедмитрию полную и безусловную поддержку: он лишь разрешил польским шляхтичам, если пожелают, вступать в его войско. Их набралось чуть больше полутора тысяч. К ним присоединились несколько сотен русских дворян-эмигрантовда еще донские и запорожские казаки, видевшие в походе Лжедмитрия хорошую возможность для военной добычи. Претендент на престол располагал, таким образом, всего лишь горсткой, «жменей» воинов – около четырех тысяч. С ними он и перешел через Днепр.

Лжедмитрия уже ждали, но ждали возле Смоленска: оттуда открывался более прямой и короткий путь на /174/ Москву. Он же предпочел путь подлиннее: через Днепр он перебрался возле Чернигова. Зато войскам Лжедмитрия предстояло идти через Северскую землю, где накопилось много горючего материала: недовольные своим положением мелкие служилые люди, подвергающиеся особо сильной эксплуатации в небольших поместьях крестьяне, остатки разгромленных войсками Годунова казаков, поднявших под руководством атамана Хлопка восстание, наконец, множество беглых, собравшихся здесь в голодные годы. Именно эти недовольные массы, а не польская помощь помогли Лжедмитрию дойти до Москвы и воцариться там.

В Москве Лжедмитрий тоже не превратился в польского ставленника. Он не торопился выполнять свои обещания. Православие оставалось государственной религией; более того, царь не разрешил строить в России католические церкви. Ни Смоленск, ни Северскую землю он не отдал королю и предлагал только заплатить за них выкуп. Он даже вступил в конфликт с Речью Посполитой. Дело в том, что в Варшаве не признавали за русскими государями царского титула и именовали их только великими князьями. А Лжедмитрий стал называть себя даже цесарем, т.е. императором. Во время торжественной аудиенции Лжедмитрий долго отказывался даже взять из рук польского посла грамоту, адресованную великому князю. В Польше были явно недовольны Лжедмитрием, позволявшим себе действовать самостоятельно.

Раздумывая над возможной перспективой утверждения Лжедмитрия на престоле, нет смысла учитывать его самозванство: монархическая легитимность не может быть критерием для определения сути политической линии. Думается, личность Лжедмитрия была хорошим шансом для страны: смелый и решительный, образованный в духе русской средневековой культуры и вместе с тем прикоснувшийся к кругу западноевропейскому, не поддающийся попыткам подчинить Россию Речи Посполитой. Но этой возможности тоже не дано было осуществиться. Беда Лжедмитрия в том, что он был авантюристом. В это понятие у нас обычно вкладывается только отрицательный смысл. А может, и зря? Ведь авантюрист – человек, который ставит перед собой цели, превышающие те средства, которыми он располагает для их достижения. Без доли авантюризма нельзя достичь успеха в политике. Просто того авантюриста, который добился успеха, мы обычно называем выдающимся политиком. /175/

Средства же. которыми располагал Лжедмитрий, были в самом деле не адекватны его целям. Надежды, которые возлагали на него разные силы, противоречили одна другой. Мы уже видели, что он не оправдал тех, которые возлагали на него в Речи Посполитой. Чтобы заручиться поддержкой дворянства, Лжедмитрий щедро раздавал земли и деньги. Но и то и другое не бесконечно. Деньги Лжедмитрий занимал у монастырей. Вместе с просочившейся информацией о католичестве царя займы тревожили духовенство и вызывали его ропот. Крестьяне надеялись, что добрый царь Дмитрий восстановит право перехода в Юрьев день, отнятое у них Годуновым. Но, не вступив в конфликт с дворянством, Лжедмитрий не мог этого сделать. Поэтому крепостное право было подтверждено и лишь дано разрешение крестьянам, ушедшим от своих господ в голодные годы, оставаться на новых местах. Эта мизерная уступка не удовлетворила крестьян, но вместе с тем вызвала недовольство у части дворян. Короче: ни один социальный слой внутри страны, ни одна сила за ее рубежами не имели оснований поддерживать царя. Потому-тоон так легко и был свергнут с престола.

На импровизированном Земском соборе (из случайно находившихся в Москве людей) царем был избран («выкликнут», как говорили презрительно тогда) князь Василий Иванович Шуйский. Трудно найти добрые слова для этого человека. Бесчестный интриган, всегда готовый солгать и даже подкрепить ложь клятвой на кресте, – таков был «лукавый царедворец» (Пушкин), вступивший в 1606 г. на престол. Но независимо от личных качеств царя Василия его царствование тоже могло стать началом хороших перемен в политическом строе Русского государства. Дело в тех обязательствах, которые он вынужден был дать при вступлении на престол.

Шуйский впервые в истории России присягнул подданным: дал «запись», соблюдение которой закрепил целованием креста. Эту «крестоцеловальную запись» иногда трактуют как ограничение царской власти в пользу бояр и на этом основании видят в Шуйском «боярского царя». Начнем с того, что противоречия между «верхами» и «низами» господствующего класса были вовсе не так значительны, как представляется традиционно. В самом же ограничении самодержавия, хотя бы и в пользу бояр, нет ничего дурного: ведь именно с вольностей английских баронов начинался английский парламентаризм. Вряд ли /176/ необузданный деспотизм лучше, чем правление царя совместно с аристократией. Но в «крестоцеловальной записи» вовсе не было реального ограничения власти царя. Вчитаемся в нее.

Прежде всего, Шуйский обещал «всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими, смерти не предати». Таким образом, создавались законодательные гарантии против бессудных опал и казней времени опричнины. Далее новый царь клялся не отнимать имущества у наследников и родственников осужденных, если «они в той вине невинны», такие же гарантии давались купцам и всем «черным людям». В заключение царь Василий обязывался не слушать ложных доносов («доводов») и решать дела только после тщательного расследования («сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи»).

Историческое значение «крестоцеловальной записи» Шуйского не только в ограничении произвола самодержавия, даже не только в том, что впервые был провозглашен принцип наказания только по суду (что, несомненно, тоже важно), а в том, что это был первый договор царя со своими подданными. Вспомним, что для Ивана Грозного все его подданные были только рабами, которых он волен жаловать и казнить. Даже мысли, что не его «холопы» ему, а он своим «холопам» будет присягать, «целовать крест», не могло возникнуть у Ивана IV. В.О. Ключевский был прав, когда писал, что «Василий Шуйский превращался из государя холопов в правомерного царя подданных, правящего по законам». Запись Шуйского была первым, робким и неуверенным, но шагом к правовому государству. Разумеется, к феодальному.

Правда, Шуйский на практике редко считался со своей записью: судя по всему, он просто не знал, что такое святость присяги. Но уже само по себе торжественное провозглашение совершенно нового принципа отправления власти не могло пройти бесследно: недаром основные положения «крестоцеловальной записи» повторялись в двух договорах, заключенных русскими боярами с Сигизмундом III, о призвании на русский престол королевича Владислава.

Существенно еще одно обстоятельство. До 1598 г. Россия не знала выборных монархов. Иван IV, противопоставляя себя избранному королю Речи Посполитой Стефану Баторию, подчеркивал, что он царь «по Божию изволению, а не по многомятежному человеческому хотению». /177/ Теперь же один за другим на престоле появляются цари, призванные тем самым «многомятежным человеческим хотением»: Борис Годунов, избранный Земским собором, Лжедмитрий, не избранный, но овладевший троном только по воле людей, Шуйский... А за ним уже маячат фигуры новых избранных государей – королевича Владислава, Михаила Романова. А ведь выборы монарха – это тоже своего рода договор между подданными и государем, а значит, шаг к правовому государству. Именно поэтому неудача Василия Шуйского, не сумевшего справиться с противоборствующими силами и с начавшейся интервенцией Речи Посполитой, его свержение с престола знаменовали собой, несмотря на всю антипатичность личности царя Василия, еще одну упущенную возможность.

Ко времени царствования Василия Шуйского относится восстание Ивана Болотникова. Неудачу этого движения, охватившего весьма широкие массы, трудно отнести к тем альтернативам, которые, осуществившись, могли бы принести хорошие плоды. И личность предводителя

восстания, и характер самого движения в нашей популярной и учебной литературе значительно деформировались. Начнем с самого Ивана Исаевича Болотникова. О нем пишут, что он был холопом князя Телятевского. Это правда, но у неискушенного читателя создается впечатление, что Иван Исаевич пахал землю или прислуживал своему хозяину. Однако среди холопов были совершенно разные социальные группы. Одну из них составляли так называемые послужильцы или военные холопы. Это были профессиональные воины, выходившие на службу вместе со своим хозяином. В мирное время они зачастую исполняли административные функции в вотчинах и поместьях своих владельцев. Рекрутировались они в значительной степени из обедневших дворян. Так, Никитичи-Романовыбыли арестованы по доносу своего холопа, происходившего из старинного (с XIV в.) дворянского рода Бортеневых. Григорий Отрепьев, тоже отпрыск дворянского рода, как отмечалось выше, служил холопом у тех же Романовых. Известен уход в холопы в середине XVI в. даже одного из белозерских князей. Тот факт, что нам известен в XVI – XVII вв. дворянский род Болотниковых, заставляет предполагать в Болотникове разорившегося дворянина. Вряд ли князь Андрей Телятевский стал бы воеводой под началом у своего бывшего холопа, если бы тот не был дворянином. /178/

Всегда требовало объяснения большое количество дворян в войске вождя крестьянской войны, каким обычно рисовался Болотников. Во многих учебниках можно прочитать, что дворяне Пашков и Ляпунов со своими отрядами из эгоистических соображений сначала присоединились к Болотникову, а потом изменили ему, когда стала вырисовываться антифеодальная сущность движения. Однако при этом замалчивалось, что после ухода Пашкова и Ляпунова с Болотниковым остались и поддерживали его до конца многие другие феодалы, в том числе князья Григорий Шаховской и Андрей Телятевский.

Мы плохо знаем программу Болотникова, до нас дошло только изложение ее в документах, исходящих из правительственного лагеря. Излагая призывы восставших, патриарх Гермоген писал, что они «велят боярским холопем побивати своих бояр». Как будто звучит вполне антифеодально. Но прочитаем текст дальше: «...и жены их и вотчины и поместья им сулят» и обещают своим сторонникам «давати боярство и воеводство и окольничество и дьячество». Таким образом, мы не находим здесь призыва к изменению феодального строя, а только намерение истребить нынешних бояр и самим занять их место. Вряд ли случайно, что «в воровских полках» казакам (так именовались все участники восстания) раздавали поместья. Некоторые из этих помещиков-болотниковцевпродолжали владеть землями и в первой половине

XVII в.

Вряд ли случайно отношение к Болотникову фольклора. Сколько песен и легенд сложено о Степане Разине! На Урале записаны предания о Пугачеве. Но о Болотникове фольклор молчит, хотя, если верить современной исторической науке, именно его должен был бы воспевать народ. Но непослушный народ предпочел «вождю народных масс» другого героя, увы, классово не безупречного – «старого боярина Никиту Романовича».

Разумеется, и под знаменами Болотникова, и под стягами других «воровских атаманов», и, наконец, в лагере «тушинского вора», объявившего себя чудом спасшимся «царем Дмитрием», было немало обездоленных, не принимающих жестокого феодального строя, чей протест выливался порой в не менее жестокие, а то и разбойные формы. И все же, думается, ненависть к угнетателям была только одной из нескольких составляющих широкого движения в начале XVII в.

«Тушинский вор», Лжедмитрий II, унаследовавший от /179/ своего прототипа авантюризм, но не таланты, жалкая пародия на предшественника, нередко и впрямь игрушка в руках представителей короля Речи Посполитой, не олицетворял собой, как Болотников, никакой серьезной альтернативы тому пути развития, по которому пошла Россия. Может показаться неожиданным и даже раздражающим, но еще одной упущенной возможностью было, на мой взгляд, несостоявшееся царствование сына Сигизмунда III – королевича Владислава. Чтобы понять ход рассуждений, необходимо остановиться на обстоятельствах его призвания на московский престол.

В феврале 1610 г., разочаровавшись в «тушинском царике», группа бояр из его лагеря отправилась к Сигизмунду III, осаждавшему Смоленск, и пригласила на трон Владислава. Было

заключено соответствующее соглашение. А через полгода, в августе, после свержения Василия Шуйского уже московские бояре пригласили Владислава. И тушинцев, и московских бояр традиционно клеймят как изменников, готовых отдать Россию иноземцам. Однако внимательное чтение соглашений 1610 г. не дает оснований для таких обвинений.

В самом деле, в обоих документах предусмотрены разнообразные гарантии против поглощения России Речью Посполитой: и запрет назначать выходцев из Польши и Литвы на административные должности в России, и отказ в разрешении воздвигать католические храмы, и сохранение всех порядков, существующих в государстве. В частности, нерушимым оставалось и крепостное право: «на Руси промеж себя христианам выходу не быти», «людем русским промеж себя выходу не кажет король его милость допущати». В заключенном тушинцами в феврале 1610 г. договоре можно заметить и отзвук годуновских времен: «А для науки вольно кождому з народу московского людем ездити в иншые господарства хрестиянские».

Впрочем, в обоих соглашениях остался несогласованным один существенный пункт – о вероисповедании будущего царя Владислава. И тушинцы, и московские бояре настаивали на том, чтобы он перешел в православие; воинствующий католик, потерявший из-заприверженности римской вере шведский престол, Сигизмунд III не соглашался. Признание Владислава царем до решения этого вопроса – тяжелая по последствиям ошибка московских бояр. Дело здесь не в сравнительных достоинствах и недостатках обеих конфессий, а в элементарном /180/ политическом расчете. По законам Речи Посполитой король должен был обязательно быть католиком. Православный Владислав лишался таким образом прав на польский престол. Тем самым устранялась бы опасность сначала личной, а потом и государственной унии России и Речи Посполитой, чреватой в дальнейшем утратой национальной независимости. Поспешное же признание власти «царя и великого князя Владислава Жигимонтовича всея Руси» Боярской думой открыло путь в Москву польскому гарнизону.

Можно предположить, что воцарение православного Владислава на Руси принесло бы хорошие результаты. Дело не в личных качествах принца: став впоследствии польским королем, Владислав ничем особенно выдающимся себя не проявил. Существенно другое: те элементы договорных отношений между монархом и страной, которые были намечены в «крестоцеловальной записи» Василия Шуйского, получали свое дальнейшее развитие. Само воцарение Владислава было обусловлено многочисленными статьями соглашения. Сам же Владислав превратился бы в русского царя польского происхождения, как его отец Сигизмунд был польским королем шведского происхождения.

Однако и эта возможность оказалась упущенной, хотя и не по вине России. После свержения Шуйского и убийства собственными сторонниками Лжедмитрия II началась реальная интервенция против России. Швеция, войска которой были приглашены Шуйским для помощи в войне против Речи Посполитой, воспользовалась удобным случаем, чтобы захватить Новгород и значительную часть Севера. Польский гарнизон разместился в Москве, и наместник Владислава (королевичу было всего 15 лет, и любящий отец, естественно, не отпускал его без себя в далекую и опасную Москву, где совсем недавно один царь был убит, а другой сведен с престола) Александр Гонсевский самовластно распоряжался в стране. Под Смоленском, осажденным войсками Сигизмунда, русское посольство во главе с митрополитом Филаретом вело переговоры об условиях вступления Владислава на трон. Поскольку вопрос о вере будущего царя решить не удалось, переговоры провалились, а русская делегация оказалась на положении пленных.

Тем временем в Москве Гонсевский от имени царя Владислава раздавил земли сторонникам интервентов, конфискуя их у тех, кто не признавал чужеземную власть. /181/ Странное впечатление производит приказная документация этих месяцев. Кажется, что понятия о верности и измене внезапно поменялись местами. Вот некто Григорий Орлов, который называет себя «верноподданным» не только царя Владислава, но и Сигизмунда, просит «великих государей» пожаловать его «изменничьим княж Дмитреевым поместейцем Пожарского». На обороте челобитной Гонсевский крайне вежливо и столь же твердо, обращаясь к дьяку И.Т. Грамотину, пишет: «Милостивый пане Иван Тарасьевич!.. Прикгожо... дать грамоту асударскую жаловальную». Не во всех грамотах изменниками называют таких людей, как Пожарский, но грамот таких немало.

studfiles.net

Смутное время

Яков Кротов: Наша программа сегодня будет посвящена Смутному времени. У нас в гостях историк Вячеслав Николаевич Козляков, автор нескольких книг, из них непосредственно к смутному времени относятся три биографии деятелей смуты. Это биография Марины Мнишек, биография царя Михаила и только что вышла биография Василия Шуйского. Они все вышли в «Жизни замечательных людей». Биографию Василия Шуйского я еще даже не успел прочесть, автор только что презентовал, а предыдущие читал с огромным интересом, потому что хорошо написано, увлекательно и действительно смутное время предстает не совсем таким, каким мы знаем.

Почему в передаче «С христианской точки зрения» есть смысл поговорить о Смутном времени? Мне кажется, прежде всего, потому что само понятие Смуты, конечно, обозначает какую-то эпоху, которая несовместима, я прошу прощения, с христианской точкой зрения. Потому что точка зрения верующего человека, как и точка зрения ученого, это точка зрения, которая хочет зреть, видеть, дойти до сути. И всякая мутность и смутность этому мешает.

Тогда, наверное, мой первый вопрос такой. С точки зрения общеевропейской истории, конец XVI века, первая половина 17-го столетия в Европе – это время не очень приятное. Во-первых, это глобальное похолодание, которое повлекло за собой во многих странах гибель почти до половины населения, и на Руси откликнулось голодом рубежа 1600 года, 1601-го. Во-вторых, это время пандемии. Черная чума, которая длилась с XIV века, она в XVII затухает, но все-таки она еще пожинала огромное количество жертв. И, в-третьих, но, пожалуй, самое главное, это время, я бы сказал, даже может быть первых и последних в истории Европы настоящих религиозных войн. Потому что средневековые войны, если вынести за скобки крестовые походы, которые велись где-то за рубежом, они не были религиозными. И только войны XVI века во Франции, гугеноты и католики, знаменитая 30-летняя война первой половины XVII века - это войны религиозные и они в современной Европе сохраняют огромное значение. Потому что, когда говорят о том, почему Европа объединяется, почему в Европе не хотят упоминать о христианских основах цивилизации, то всегда говорят: Вы знаете, в XVI , XVII веках как-то говорили об этих основах, и мы знаем, чем это заканчивается, это заканчивается кровопролитнейшими сражениями. У наших ближайших западноевропейских соседей, поляков, для этого времени есть замечательное название – потоп. И был такой фильм многосерийный, и для поляков это какой-то знаковый момент в их истории, как для нас Смута. Значит, то, что они называют «потопом», мы называем «Смутное время», наверное.

И мой первый вопрос тогда такой. Можно ли Смутное время поставить в один ряд с религиозными войнами, которые тогда сотрясали европейский континент? В чем сходство? В чем различие? Насколько в принципе это было именно российское явление, а насколько все-таки часть европейского какого-то феномена, все-таки там были поляки, литовцы?

Вячеслав Козляков: Во-первых, добрый день. Спасибо Вам за тем слова добрые, которые Вы сказали в начале. Отвечая на Ваш вопрос, конечно, я должен сразу же определенно сказать, что Смута – это явление российское. Более того, не поняв, что это именно российское явление, наверное, мы будем долго блуждать в конфликте между православными и католиками в идеях, связанных с католической экспансией на Русь, которые часто озвучиваются, когда говорят об этом времени. Думаю, что это все будет нас уводить далеко от сути Смутного времени так, как ее понимали именно тогда.

Конечно, вспоминая об этих событиях, о временах Смуты, которые даже, может быть, в Польше это время даже еще чуть больше, раньше, чем потом, это время Рокоша, то есть мятежа шляхты против короля, в России это Смута. То есть эти понятия, они друг с другом соотносятся в истории Московского государства, как тогда называли Россию, и в истории Речи Посполитой, которая объединяла, как хорошо известно, Польшу и Великое княжество Литовское.

Яков Кротов: Я тогда позволю себе, Вячеслав Николаевич, все-таки, поскольку Ваша функция исследовательская, а моя такая популяризаторская…

Вячеслав Козляков: Провоцирующая.

Яков Кротов: Нет, не провоцирующая. Я просто напомню, что в состав Литовского княжения входила Украина и Белоруссия, так что это не просто Польша и Литва. Это Польша, современная Украина, Белоруссия, Литва.

Вячеслав Козляков: Безусловно. То есть конфликт, который действительно реально существовал между католичеством и православием, между униатами и православными, он в Смуту сказывался и об этом можно поговорить отдельно, но я продолжу ответ на Ваш первый вопрос, насколько это европейское событие.

То, что Вы совершенно справедливо сказали, что европейцы давно поняли, что не нужно так много думать об идентичности своей религиозной, все приводит к войнам, это действительно так, поскольку 30-летняя война в Европе, то есть 1618-1648 годы, это во многом война между католиками и протестантами. Борис Федорович Поршнев, автор специального исследования по истории Московского государства и времен этой 30-летней войны, наверное, первый сформулировал идею о том, что Россия хоть как-то участвовала в этой войне. Ну, как она участвовала? Путем контактов со шведами, поскольку шведы вели войну за деньги, которые получали за то зерно, которое продавалось в Швецию по демпинговым совершенно ценам. Потом шведы перепродавали в Амстердаме и на эти деньги Густав Адольф… Да, это все Поршнев восстановил по документам. То есть таково было наше участие в первой общеевропейской войне.

Конечно, Смута – это очень русское явление, это внутреннее явление, прежде всего. И это не потому, что я хочу оторвать Россию от Европы или наоборот, показать, что Европа нас не поняла тогда. Совершенно не так. Просто Смуту нельзя понять, если мы не вспомним, что было чуть пораньше Смуты.

Яков Кротов: Спасибо. Вячеслав Николаевич, я вспоминаю, что для меня Смутное время, прошу прощения. Вот работал я в музее в Больших Веземах. Для меня смутное время – это, прежде всего, граффити, надписи, выцарапанные поляками на стенах годуновского храма, которые там сохраняют как историческую реликвию, хотя, как священник, я бы, наверное, предпочел их замазать. Но, пускай остаются, их сохраняли уже и в XVIII веке, видели в этом историческую ценность. Мне кажется, что это неплохой символ того, что все-таки Смутное время – это какой-то вброс на святую Русь людей, которых там раньше не стояло. Это действительно поляки в Кремле, это действительно обвинения в адрес Лжедмитрия, что он облатынился и ведет себя просто как нелюдь, вплоть до того, что не спит после обеда. Тогда, какое место вот этот момент занимает, с Вашей точки зрения, в истории Смуты?

Вячеслав Козляков: Конечно, одно из основных, тут нечего спорить. Все-таки возвращаясь к тому, что было до смуты. Был Иван Грозный. Вот эта эпоха предопределила по многим параметрам наступление смуты. Поскольку мы в передаче, где рассматриваем события с христианской точки зрения, то здесь в первую очередь и сказать нужно, что это было внутреннее потрясение русского общества, обусловленное (может быть, это банальность), но тиранством Ивана Грозного. А потом в Смуту, вот об этом уже знают меньше, один из тех людей, которого причисляют к врага русского государства, тот, который поддержал Сигизмунда III и королевича Владислава, боярин Михаил Глебович Салтыков, он, вспоминая те времена, сказал очень хорошо про эпоху Ивана Грозного, что царь Иван Грозный присвоил людей себе. Если мы посмотрим на многие сочинения публицистов, Авраамий Палицын, например, дьяка Ивана Тимофеева, на безымянных публицистов, которые писали об этом времени, они создали очень емкую формулу: Смута – это наказание, Божье наказание за безумное молчание всего мира. Вот это безумное молчание всего мира – это ключ к пониманию очень многого из того, что происходило в Смуту.

Яков Кротов: Вячеслав Николаевич, давайте прервемся, у нас звонки. Давайте дадим слово слушателям. Из Москвы Александр Сергеевич, добрый день, прошу Вас.

Слушатель: Здравствуйте. Я хотел спросить, а что, Лжедмитрий действительно был Григорием Отрепьевым?

Яков Кротов: Вопрос предсказуемый.

Вячеслав Козляков: Если бы на этот вопрос можно было бы ответить! К сожалению, есть в истории такие вопросы, на которые нельзя ответить прямо. То есть версия о том, что это Григорий Отрепьев, мне представляется наиболее доказательной. Но, конечно, есть те, кто убежден в противоположном, кто-то считает, что Лжедмитрий это настоящий сын Ивана Грозного. Во всяком случае, как писал Жак Маржерет, капитан его охраны (тогда тоже охранники писали свои мемуары), что Лжедмитрий, в нем светилось некое величие.

Яков Кротов: Вячеслав Николаевич, а я бы привлек еще мнение выдающегося специалиста по истории смутного времени, вообще русской истории, Венички Ерофеева, который писал, что, собственно, величайшая тайна, она какая: Борис ли Годунов убил царевича Димитрия или царевич Димитрий убил Бориса Годунова. Об этом писал немножко Николай Семенович Лесков, что в России есть герои, правители, есть предатели, трусы, казнокрады, но все это очень случайно, и если человека, который поставлял гнилые сапоги в армию, взять и поставить на редут, то он станет героем, и наоборот. То есть система рабская и деспотическая очень мало предоставляет, собственно, свободы отдельной личности. В основном можно взять монаха, посадить на царский престол – будет царь.

Вячеслав Козляков: Я думаю, что свободы было достаточно, внутренней свободы у людей той эпохи было тоже достаточно. Может быть, даже ее было слишком для тех людей, во всяком случае, Авраамий Палицын тоже написал об этом времени…

Яков Кротов: Я прошу прощения, потому что, Вячеслав Николаевич, Вы специалист… Я буду делать примечания подстрочные. Авраамий Палицын - келарь Троице-Сергиевой Лавры, который написал несколько текстов и во время Смуты и под именем которого распространялись некоторые прокламации, хотя его авторство - сложный вопрос, о нем можно поговорить. Прошу дальше…

Вячеслав Козляков: Он объяснил тоже, ведь не мы с Вами задумались о том, что такое Смута, почему Смута и как она повлияла на людей, а люди сами тогда уже пытались искать ответы на эти вопросы. И он, наверное, тоже объяснил одним из первых лучше всего некоторые вещи. Он обратил внимание на то, что много раз переступали через клятвы. Клялись одним, присягали, присягали на кресте, как Вы знаете эту форму крестоцелования, записи, и потом очень быстро меняли свои клятвы, отказывались и клялись уже тем же именем Господа Бога, уже другому присягали человеку. То есть, осмысливая, что происходило с людьми в этот момент, Авраамий Палицын написал, в общем-то, достаточно ярко, четко и точно по поводу смуты, что «царем играху яко детище и всяк выше своей меры хотяше быть». То есть идея, что не было никакого уважения, как это иногда говорят по отношению к власти, к царской власти. Самое-то важное другое, то, что тот человек, который никогда бы в других условиях в русском государстве, очень четко устроенном, по различным чинам разделенным, скажем, казак, крестьянин уже не мог претендовать на то, чтобы быть государевым боярином, а это происходило в Смуту.

И еще мы с Вами немножко ушли от вопроса о влиянии католичества и вообще, почему возникает эта идея смуты, насколько она важна для смуты. Конечно, вот эти столкновения между католиками и православными пришли со Лжедмитрием I. Но дело в том, что на нас, безусловно, влияет уже последующее восприятие событий и накопившаяся культурная память, от Пушкина до Венички Ерофеева. Недавно только я стал слышать некие оговорки умных людей, которые говорят, что Марина Мнишек, имея в виду образ Пушкина, это одно. Конечно, это не историческая Марина Мнишек.

Я написал специально книгу про Марину Мнишек, поэтому тоже хочу здесь защитить эту героиню. Да, защитить. Я вижу Вашу реакцию…

Яков Кротов: А кто ее обижает?

Вячеслав Козляков: Нет, ее никто не обижает. Ее уже достаточно давно обидела русская история, которая сделала ее виновницей вообще всех бед, которые произошли в смутное время. Почитайте послания патриарха Гермогена времен 1611-1612 года, и знаменитое ополчение Минина и Пожарского создавалось именно потому, чтобы не допустить вступления на престол Марины Мнишек, «отнюдь Маринкин ненадобен», писал патриарх Гермоген, то есть только ее сын, Лжедмитрия II , не был претендентом на русский престол.

Но и в Смуту очень многое менялось. В тот момент, когда Лжедмитрий I вступил на престол, когда он настоял, в общем-то, вопреки своим интересам, он бы вполне мог править как русский государь и, чтобы ни происходило с ним в Речи Посполитой, здесь он вел себя как православный государь, выдавал грамоты монастырям на землевладение. Да, конечно, не спал после обеда, да, носил польский костюм, да, у него были польские секретари, но внешне, церемониально, даже свадьба с Мариной Мнишек была все равно по православным канонам, хотя это и очень тоже дискуссионный момент, поскольку свадьба была организована таким образом, что для поляков в этом виделся уже факт венчания на царство, а для русских людей это был брак царя с иноземкой.

Яков Кротов: Давайте, Вячеслав Николаевич, чуть-чуть прервемся, потому что звонки накопились. Я только скажу, что какой-то очень модерный такой вылезает аспект, что православность царя измеряется не догматически, а тем, выдает ли он грамоты, жалованные, тарханные, монастырям. Любопытнейший критерий. То есть вера, не вера, не важно. Важно, чтобы подтвердили освобождение от налогов.

У нас есть звонок из Москвы. Сергей Львович, добрый день, прошу Вас.

Слушатель: Добрый день, уважаемый отец Яков, уважаемый гость в студии Радио Свобода. По Карамзину Смута – борьба между общественным и противообщественным элементом. Вот однажды у отца архимандрита Иоанна Крестьянкина спросили: вот было Смутное время, а какое время сейчас? Он ответил: «Было смутное время, а сейчас оно стало еще смутнее».

Тогда, не потому ли, что сейчас это существует по закону управляемого конфликта? Смута эта вообще-то периодически возникающее явление, но в тлеющем варианте существует всегда. Спасибо.

Яков Кротов: Спасибо, Сергей Львович.

Вячеслав Козляков: Да, я думаю, что с этим можно согласиться, если вспомнить еще Деникина, очерки истории русской смуты. Это очень хороший образ - тлеющие угольки смуты. Она никуда не исчезает, это такая хроническая болезнь в организме русской государственности, она присутствует.

Яков Кротов: Вячеслав Николаевич, можно тогда методологический вопрос? Мы знаем, что во времена Спасителя было несколько человек, даже, в общем, если мы берем за век до рождества, за век после, несколько десятков человек, которые называли себя спасителями, «машиах», миссиями. Из них только Господь, как верует человек, как верует христианин, был единственный настоящий. С точки зрения синедриона, который послал Спасителя на распятие, Спаситель был болезненное явление. Вот из тех тлеющих в еврейском народе явлений, вот это ожидание «машиах», которое нужно прижигать или там приколачивать гвоздиками, чтобы ковер еврейской государственности не распустился бы. Вы понимаете, если Вы говорите о том, что тлеет в недрах государственности, не может ли оказаться так, что то, что с точки зрения царства Кесаря (а государство – это все-таки царство Кесаря) является чем-то нежелательным, тлеющим и подлежащим вытаптыванию, с точки зрения человечка живого, с точки зрения, прошу прощения, царства небесного, является как раз нормальным элементом. Может быть, это свобода там тлеет?

Сергей Львович сказал, антиобщественный и общественный элементы. Где это в Смуту, кто тут общественный, кто антиобщественный? Казаки что ли антиобщественный элемент? А царь, цари, они общественный элемент? Вот разобраться с тем, собственно, о какой структуре мы говорим.

Вячеслав Козляков: Да. Просто не хватает времени. Первую часть этого вопроса мы абсолютно не откомментировали. Смута, она такова, что часто нельзя было понять, где друг, где враг, где хороший человек, где плохой человек. То есть Смута – это полное отсутствие моральных критериев, которые действуют в нормальное время.

Яков Кротов: А хороши ли эти нормальные критерии, если они сводятся к тому, что в государстве каждый сверчок знай свой шесток: вот если он боярин – хорошо, а если крепостной, то плохо.

Вячеслав Козляков: Я понимаю, о чем Вы говорите. Нет, я тоже сторонник того, что Смуту надо рассматривать с точки зрения свободы отдельного человека.

Яков Кротов: Потому что когда Деникин писал о Смуте – это одно. Но когда ведь уже 70 лет говорят о периоде с февраля до октября 17-го года, как о Смуте, только потому, что появилась свобода, продержалась девять месяцев и скончалась.

У нас звонок. Александра Даниловна, прошу Вас.

Слушатель: Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, какое сейчас время, и с каким оно сравнимо? Спасибо.

Яков Кротов: Спасибо, Александра Даниловна. Это провокационный вопрос, на такие не отвечаем, а главное – каждый человек сам отвечает.

Вячеслав Козляков: Наше время.

Яков Кротов: Наше время. Каждый сам дает ответ. Это как на улице, Вы подходите и спрашиваете, а Вам отвечают: у Вас свои часы должны быть. Ни у кого заемного сердца не допросишься и не нужно.

Сообщение на пейджер от Александра: «Похожие смуты в то время были по всей Европе: Германии, Австрии, Англии, Франции, Польши, Испании». Верно, везде в результате были важные изменения в государственном строе, только Россия вернулась к прежнему, потому что к нам Смута была занесена извне.

Вячеслав Николаевич, собственно, в первой части передачи объяснял, что не извне. Давайте поговорим о враге внутреннем, об антиобщественном элементе. Казачки. Если они не засланные, они внутренние, вот эти казаки, которые, собственно, грабили страну и которых просто численно было больше, чем любых поляков, казаки, которые, стоя на Болоте, то есть в Замоскворечье, то есть у кинотеатра «Ударник», Дома правительства, казаки, которые именно оттуда начинали выбирать нового царя, кто они, общественные элементы, антиобщественные? Откуда они на нашу голову, и какова их роль тогда во всем происшедшем?

Вячеслав Козляков: Собственно, вопрос-то риторический в этом, кто они. Потому что на риторические вопросы ответить нельзя обычно.

Яков Кротов: Они донские казаки, терские?

Вячеслав Козляков: Да. Но есть исторический ответ. Исторический ответ будет неожиданен, думаю, для большинства слушателей, потому что все привыкли, кто казаки, откуда они – с Дона пришли, запорожские казаки. Тогда, как выяснил наш общий учитель Александр Лазаревич Станиславский…

Яков Кротов: Вячеслав Николаевич, давайте так, наш с Вами общий учитель, а то звучит это так, как будто бы Александр Лазаревич был учитель у всего русского народа.

Вячеслав Козляков: Наш с Вами, конечно, отец Яков, наш с Вами учитель, прекрасный историк, автор одной из лучших книг по истории смуты, называвшейся «Гражданская война в России XVII века. Казачество на переломе истории». Станиславскому удалось объяснить Смуту тогда, когда все считали, что Смута – это крестьянская война и иностранная интервенция. Он показал через документы исключительно, через прекрасное их осмысление, что Смута – это было торжество вольного казачества. Собственно говоря, об этом писали, тот же Соловьев писал. Не случайно потом Алексей Константинович Толстой в истории российской от Гостомысла до Тимашева тоже, когда дошел до смутного времени, он писал, что «поляки и казаки нас паки бьют и паки». То есть казаки, как элемент, присущий Смуте, все о нем знали представление, но не очень представляли, а кто они такие. Оказалось, что это те люди, которые до смуты были крестьянами, посадскими людьми, стрельцами, зачинщиками, те, кто мог торговать, пахать землю, а потом, когда пришла Смута, голод, болезни, когда помещик отпускает, говорит, «не могу я Вас кормить, идите, куда хотите, где Вас прокормят», когда Борис Годунов в Москве устраивает общественные работы, чтобы только прокормить эти толпы огромные людей. И потихоньку стихия заставила их самоорганизовываться, они познакомились с казачьим устройством и приехали казаки запорожские, донских казаков Борис Годунов вообще не пускал в пределы Московского государства, была заповедная торговля всеми товарами, особенно оружием, с донами, нельзя было нарушать этого запрета, хотя нарушали, конечно, Ляпуновы рязанские отличились в этом, потом они в Смуту очень себя проявят. И казаки стали собираться, что называется, в станицы.

Яков Кротов: Давайте прервемся, Вячеслав Николаевич, чтобы дать слово слушателям. А я, может быть, позволю себе так подытожить, что тогда казак – это псевдоказак, он не казак, а это вроде, как сейчас говорят, диссидент, демократ, член движения «Оборона», вышел на площадь человек.

Вячеслав Козляков: Он вольный казак. Нет, я бы не хотел здесь… Дело в том, что Вы пытаетесь в Смуту вставить какие-то современные аллюзии. Вы заведомо на проигрышном пути. Вы не поймете никогда Смуту. Может быть, Вы что-то поймете из современного времени, но Вы не поймете Смуту. Смуту надо понимать такой, какой она была.

Яков Кротов: Я согласен. Я, честное слово, радею за слушателей, которые, я думаю, больше хотят понять современность.

Вячеслав Козляков: А как же без истории ее понять?

Яков Кротов: Сейчас попробуем с историей... Слово Александру из Москвы. Добрый день, прошу Вас.

Слушатель: Здравствуйте. Я хотел чуть-чуть вернуться к той теме, которая была задана сначала, почему говорят о западной экспансии, религиозной экспансии и политической экспансии на Россию в средние века, в смутное время. Хочется рассказать, напомнить Вашим историкам о том, что Россия 300 лет находилась под монгольским игом, и Запад палец о палец не ударил для того, чтобы смягчить положение Московского государства, да не только Московского, вообще русских княжеств в тот момент. Можно вспомнить о попытках экспансии немцев и шведов на северо-западе России. Можно вспомнить о том, как крестоносцы, когда они вступили в Константинополь, что они с ним сделали. Можно вспомнить о том, как Запад отреагировал на захват теми же мусульманами Византийской империи и так далее, и тому подобное. Я хочу напомнить так же историкам, что это польские войска, а не русские, стояли у Смоленска и у Троице-Сергиевой Лавры, там не было русских людей, там были католики.

Яков Кротов: Спасибо, Александр.

Вячеслав Козляков: Конечно, историки помнят о многих фактах, о которых Вы говорите. Другое дело, что я бы мог тоже задать вопрос: скажите, много ли государств в истории и сегодня действуют в интересах других государств, кладя все, что у них есть, забывая о своей религиозной принадлежности, о своем политическом устройстве, спасая другие государства?

Яков Кротов: Вячеслав Николаевич, это демагогия, а её на вверенной мне радиотерритории канонической не допущу, потому что государство - это царство Кесаря. А царство Кесаря, давайте скажем так, оно исповедует мораль готтентота. Оно рассуждает так: когда я на другого нападаю – это хорошо, когда на меня – плохо. «Я никому не буду помогать, - рассуждает царство Кесаря, - а вот мне все должны помогать».

Вячеслав Козляков: Я не даю оценку, хорошо это, плохо. Я пытаюсь объяснить и пытаюсь продолжить мысль ту, которая содержится в вопросе нашего слушателя.

Яков Кротов: Пожалуйста, я могу еще с пейджера прочесть сообщение. «И Вы туда же (Вы, Вячеслав Николаевич), наводить туман. Смута – это один из эпизодов многовековой внутрирусской вражды между Московской и литовской Русью». Объясните народу простые понятия.

Вячеслав Козляков: Хорошо, давайте попроще.

Яков Кротов: Казаки.

Вячеслав Козляков: Не только казаки. Русские войска под Гомелем, например, что это такое? Русские войска, которые воевали и Смоленск захватили у Литвы в ходе многих войн в 1510 году, то есть за 100 лет до того, как пришел Сигизмунд III воевать под Смоленск. Я счастлив, что Смоленск наш город. Но есть история, которая не решается так, что, да, многовековая вражда, но подразумевается, что у них с нами вражда, а у нас с ними только мир. Вражда общая и вражда действительно серьезная, но дело в том, что в этой вражде каждый пытался найти свой интерес. Тот же Иван Грозный был в свое время непрочь занять вакантный польский престол, претендовал на него, своего сына, будущего царя Федора Ивановича, тоже договаривался с австрийским, с германским императором о том, чтобы его сын был польским королем, а сын царя Ивана был великим князем литовским. То есть, понимаете, если начать так рассуждать, у каждого может быть свой счет. В Смуту появилась возможность, очень короткая, сразу же оговорюсь, когда движение двух государств друг к другу было действительно взаимным. Ведь у наших предков было очень много интереса и открытости к другим людям, и эта открытость началась уже с конца XV века, можно сказать, когда итальянские мастера строили Кремль, когда в середине XVI века появляются англичане, и Архангельск, Вологда, Ярославль – это великий тогда торговый путь, который знакомил нас со многими европейскими достижениями. Русские купцы торговали с Востоком, с Западом, Новгород, Псков стояли на этих торговых путях. То есть государство не было замкнутым. Более того, Лжедмитрий I (Григорий Отрепьев), попадая в Литву, он во многом сталкивается с новой для него ситуацией религиозной веротерпимости, которая существовала в то время в Речи Посполитой. Да, конечно, с оговорками…

Яков Кротов: Как, с оговорками? Очень высокий уровень, по европейский меркам это самое веротерпимое государство той эпохи.

Вячеслав Козляков: Да, безусловно, но с оговорками историческими, поскольку, конечно, Сигизмунд III был ярый католик. Если бы Лжедмитрий I не принял тайно католичество, то его бы никто не поддержал, ему бы не дали денег. То есть тут это тоже присутствует.

Яков Кротов: Но он же формально принял католичество. У нас нынешний старообрядческий митрополит Рогожский, он даже был членом КПСС, это же не делает его коммунистом, ну, формально.

Вячеслав Козляков: Он действовал как политик, возвращаясь к тому, что тоже Вы об этом говорили, что модерновый такой взгляд. Действительно в Смуту мы уже видим людей, которые действуют именно из таких модерных побуждений.

Яков Кротов: Можно не о качестве людей, все-таки поставлю вопрос от имени слушателя, потому что слушатель так категорически спросил, Вы это знаете, я думаю, лучше меня. Все-таки, как может получиться, что если Лавру Троицкую осаждали польские войска…

Вячеслав Козляков: Почему польские?

Яков Кротов: Так сказал слушатель.

Вячеслав Козляков: Слушатель сказал, но надо читать источники. Там осаждали не польские войска, а польско-литовские, если уж быть точным. То есть не случайно я говорил, что Речь Посполитая – это и Польша, и Великое княжество Литовское, и Вы добавили, что это Украина и Белоруссия. То есть наши замечательные братья славяне были все там вместе. И уверяю Вас, что православных там было ничуть не меньше под стенами Троице-Сергиевой Лавры.

Яков Кротов: А вот здесь, Вячеслав Николаевич, я Вас призову к порядку, как и слушателя, кстати, который говорит, вот осаждали не русские, осаждали католики. Так вот, когда взяли Смоленск, то род Бердяевых, живших в Смоленске, он имел несчастье разделиться. Часть Бердяевых после потери Смоленска в 1632 году, они остались в России и их поместили в Вологде, Николай Александрович Бердяев был потомком вот этих, довольно нищих Бердяевых. Часть Бердяевых осталась в городе Смоленск...

Вячеслав Козляков: Помнится, лет 20 назад мы с Вами общались по этому поводу.

Яков Кротов: Да. Они приняли католичество, у них полонизировалась фамилия в Бернадские. Так что Владимир Иванович Вернадский, Николай Александрович Бердяев были родственниками, хотя, конечно, это шестое-седьмое колено. Тем не менее, оба были, я думаю, одинаково русскими людьми. Вероисповедание здесь совершенно не причем.

Давайте дадим слово слушателю из Дмитрова. Владимир, добрый день.

Слушатель: Добрый день. Хотел услышать Ваше мнение, друзья. Есть такая страна маленькая Кипр, на 99 процентов она ортодоксально православная страна. Там несколько сотен церквей и только всего одна католическая. А основная часть туристов – католики. Ваше мнение хотелось бы узнать.

Яков Кротов: А какое наше мнение? Православные, поезжайте на Кипр, восстановите демографический баланс, чтобы было больше туристов православных.

Звонок из Москвы. Станислав, добрый день, прошу Вас.

Слушатель: Добрый день. Станислав Сокол, военный историк в прошлом. Не пора ли, друзья, все-таки посмотреть с точки зрения на эту Смуту с социологических позиций. Все-таки Смута, точнее, крестьянская революция, это был социальный взрыв чудовищных масштабов, реакция на правление Грозного и Бориса Годунова. В авангарде стояло казачество. Кстати, между прочим, эти казачьи атаманы, например Трубецкой стал даже впоследствии, между прочим, правой рукой Дмитрия Пожарского. Именно крестьянская революция сокрушила всю эту боярскую систему, нанесла ей страшный удар. В итоге гражданской войны, кстати, мы празднуем странный праздник, День примирения, даже когда закончилась эта гражданская война, была взята Москва, три повстанческих армии пытались свергнуть Михаила с престола и посадить на трон Марину Мнишек. Это повстанческая армия Зарудского с Волги, донского атамана Баловня с Дона и запорожцев во главе с их знаменитым Лисовским, со своими лисовщиками он совершал рейды от Дона до Волги, от Волги обратно, опустошая Россию. Поэтому гражданская война продолжалась очень долго и завершилась знаменитым походом Владислава на Москву, которого, кстати, от полного разгрома спас его запорожский гетман Сагайдачный.

Яков Кротов: Спасибо, Станислав.

Вячеслав Козляков: Конечно, мне вспоминается Александр Сергеевич Пушкин, который сочувственно цитировал в своем дневнике Погодина. «Пишут на памятнике «Гражданину Минину и Пожарскому». Кто такой Минин, кто такой Пожарский? Был выбран человек сей землею Козьма Минин. Был окольничий (правда, там неправильно было сказано, но стольник) князь Дмитрий Пожарский. Мы не знаем своих героев, прошлое для нас не существует. Жалкий народ».

К сожалению, понимаете, Вы рассказываете, мне, как историку, придется Вас несколько раз поправить. Самое вопиющее, конечно, назвать боярина, князя, родовитого Гедиминовича, кстати, с литовскими корнями, Дмитрий Тимофеевича Трубецкого казачьим вождем. Не был он казачьим вождем. Если Вы посмотрите на документы и на историю ополчения Минина и Пожарского, то, вообще-то, я бы предложил отказаться уже от такого понимания ополчения, как только Минина и Пожарского. Это было ополчение объединенное и только объединенное ополчение во главе с князем Дмитрием Трубецком, князем Дмитрием Пожарским и Кузьмой Мининым смогло добиться успеха под стенами Москвы и выбить оттуда остатки того войска, которое находилось в Москве.

Точно так же можно откомментировать еще некоторые упомянутые Вами персоналии, но не буду этого делать, поскольку это слишком будет уже у нас уход в профессиональные вещи. Мы с Вами от Троицы ушли, от казаков, которые осаждали троицу, ушли. Я бы еще раз напомнил, что казаки, которые осаждали Троицу, сохранилось просто в записках того же Авраамия Палицына, которого мы вспоминали, известие о том, как сняли осаду Троице-Сергиевого монастыря. Это было видение, которое увидели в войске Гетмана Сапеги. Видение двух всадников, Сергия и Никона. Пытались догнать из войска Сапеги этих всадников, но никак не догнали. В общем, это и повлияло на войско в итоге. То есть, так рассказывает Авраамий Палицын. Конечно, этого бы не было, если бы были такие яркие только католики в войске, вообще, рассказов бы таких не осталось. То есть была политическая борьба, была, конечно, страшная борьба, была братоубийственная война, была гражданская война. Но даже когда мы об этих вещах вспоминаем, все равно не нужно отрываться (я на этом стою) от исторической почвы. Потому что в деталях все.

Яков Кротов: У нас звонок из Москвы. Марина, добрый день, прошу Вас.

Слушатель: Здравствуйте, батюшка и историк. Вы знаете, хотя Вы говорите, что не надо отрываться от исторической почвы, я бы сказала, что, рассуждая о Смуте, нельзя отрываться от духовной почвы. Потому что основная причина и подоплека Смуты - это духовная война, когда расходятся люди не по национальным признакам, не по принадлежности той или другой группе населения, а по разделению на божественное и антихристово и именно этого боялись Гермоген своими духовными очами. Конечно, когда Вы спрашиваете, кого слушать, кому верить, Гермогену, который отсидел и погиб в таких условиях, или Карамзину, конечно, я буду верить Гермогену, потому что он своими духовными очами предвидел, что не так просто, если придет к власти Мнишек, не так просто, что сын ее может быть тем предтечей антихриста. И это было бы те четыре века предыдущих, когда мы бы потеряли бы уже христианскую удерживающую силу.

Яков Кротов: Марина, спасибо.

Вячеслав Козляков: Я бы тоже Вам советовал узнать, а как относились к проповеди Гермогена в то время. Если Вы посмотрите на это, не на наше действительно уважение к иерарху церкви, уважение к святому, а на политическую борьбу 1610 года, то мы с Вами увидим, что Гермогена никто не слушал. Более того, его те же самые бояре пытались отстранить от дел и достаточно грубо, чуть ли не выталкивая, когда решался вопрос о судьбе царя Василия Шуйского.

В предыдущем еще вопросе было, мы говорим, что ополчение воевало против царя Михаила Романова. Да не было еще Михаила Романова. Оно не за Михаила Романова воевало, оно воевало за то, чтобы избрать нового царя. Конечно, вот эта идея, чтобы не был на престоле сын Марины Мнишек, да, она на определенном этапе собрала это ополчение, но если бы это была только одна идея, которая объединила ополчение, я думаю, что у нее не было бы успеха.

И еще одну важную вещь я Вам скажу. Мы все любим как-то вспоминать про слезинку ребенка, такие слова. Вспомните, пожалуйста, что брак Марины Мнишек с Лжедмитрием II был православным, есть об этом известие даже в дневнике королевских послов, и ребенка, которого родила Марина Мнишек, она отдала крестить по православному обряду. Задумайтесь.

Яков Кротов: Я даже думать не буду, потому что, какая разница, крещеный, не крещеный. Ребенок – всё, святое.

Вячеслав Козляков: Это к вопросу о том, что он предтеча антихриста, то есть как легко разбрасываться такими словами.

Яков Кротов: В стране, где все православные, антихрист, видимо, тоже будет крещен еще в детстве. Как и у Владимира Соловьева, антихрист – это человек крещеный.

Но Марина как раз говорила от имени многих наших сегодняшних современников, особенно в России, за пределами России, по-моему, таких нет. Кто исповедует веру в монарха, самодержца, как «удерживающего», - лицо, странно названное в Священном Писании, некто, кто удерживает мир до прихода Христа, от антихриста. Такая позиция характерна для современного православного сознания, но, например, 30 лет назад этого не было вообще, до революции, накануне революции ни кто не рассматривал царя, как удерживающего. А вот в Смутное время?

Вячеслав Козляков: В Смутное время, конечно, я думаю, что существовал такой взгляд.

Яков Кротов: То есть они выбирали царя, казаки, в 1613-м году, чтобы он оборонял Россию от антихриста?

Вячеслав Козляков: Казаки, может быть, нет, но казаки были не одни, кто выбирал царя. Люди выбирали царя, чтобы не было повторения того, что было до Михаила Романова.

Яков Кротов: Давайте звонок из Москвы. Сергей, добрый день, прошу Вас.

Слушатель: Добрейший Вам день. Умные и полезные собеседники.

Вячеслав Козляков: Спасибо.

Слушатель: В начале две маленькие ремарочки, потом вопрос. Первое. По-моему, весьма преувеличивается роль поляков – раз. Гражданская война наше внутреннее дело, внутренние разборки – два. Преуменьшается роль казачества, конечно же. Казаки были обижены Борисом Годуновым, весь XVI век эта служба, взятие Казани, Ливонская война, предполагаемый поход на Крым.

Вопрос. Удивительное совпадение времен, сегодня наш патриарх уже поклонился князю Кесаря, Вы это знаете, а тогда это роль боярства, партии бояр раздирали буквально наследие, если так можно выразиться, Бориса Годунова и Ивана Грозного. Пожалуйста, осветите проблему Филарета, он кланялся и тушинскому вору…

Яков Кротов: Сергей, Спасибо. Если можно, я чуть добавлю еще свою долю в этот вопрос, уже в качестве последнего. Вы отказались Россию вписывать в западный контекст…

Вячеслав Козляков: Нет, я не отказался.

Яков Кротов: Я имею в виду что? Может быть, ее вписать в восточный? Потому что Япония, в XVI веке там появляются первые европейцы, а в XVII устраивают резню христиан, страна закрывается для внешнего мира на 200 лет. После смуты, когда Филарет Никитич возглавляет русскую церковь и русское царство, происходит, как мне кажется, схлопывание. Подвергается репрессиям архимандрит Дионисий Зобниновский из Троицкой Лавры, вводится запрет ввозить книги украинской, литовской и прочей печати. Это что за результат? Это результат Смутного времени или лично Филарета Никитича, вот этот новый изоляционизм?

Вячеслав Козляков: Это влияние. К сожалению, мы в нашей истории очень часто видим, как влияют и политики, и иерархи церкви на современную ситуацию. Тоже было с Филаретом. Достаточно вспомнить, что когда он был моложе значительно и был еще не сыном будущего царя и отнюдь не монахом, есть записки англичанина Джерома Горсея, который рассказывал, как он сам специально написал для Федора Никитича Романова азбуку латинскую, потому что он этим очень интересовался и всячески общался с иноземцами, когда их очень любили. Как известно, Борис Годунов был такой англофил на русском троне. А потом, когда возвратился из плена своего в Речи Посполитой Филарет, то, конечно, одно направление политики было очень четкое и определенное – реванш. Реванш с Речью Посполитой. Не случайно, что война потом неудачная для России смоленская, 1632-1634 годов, это полностью политика Филарета. Но вот менее известный факт, что тот же Филарет, которого мы уже чуть ли не записали в тех политиков, который закрыл нам страну, что он делает? Он выстраивает династический брак, пытается, во всяком случае, это сделать, сделать династический брак Михаила Федоровича Романова. Ведутся переговоры со Швецией, с Данией по этому поводу. То есть сказать однозначно, что да, была выбрана тактика изоляционизма, конечно, нельзя.

Яков Кротов: Спасибо. Я считаю, что мы заканчиваем на светлой ноте. Значит, даже тогда изоляционизм не был стопроцентным и шок после потрясения пытались преодолеть достаточно конструктивно.

А я бы сказал еще в заключение так. Смутно там, где нет веры к Богу и доверия к человеку. Поэтому Смутное время поджидает нас всегда, когда мы пытаемся силой возместить то, что надо делать сердцем, любовью и верой.

www.svoboda.org

XVII век - век упущенных возможностей

В историческом сознании россиян прочно утвердился стереотип, в соответствии с которым Смута начала XVII века является одним из самых трагических периодов в истории Отечества. И такой взгляд на события тех далеких лет во многом верен. В стране бушевала Гражданская война. В ее пределы вторглись иноземные захватчики. Под угрозой оказалась сама отечественная государственность. Однако Смутное время было отмечено не только бедствиями и суровыми испытаниями, но и новыми для Московской Руси явлениями, утверждение которых могло оказать существенное воздействие на весь ход отечественной истории. Это было время, когда общество пришло в движение и социальные процессы приобрели высокий динамизм. Царей избирали на Земских соборах, а Василий Шуйский впервые в истории Руси присягнул своим подданным: дал запись, которую скрепил целованием креста. Таким образом, был создан прецедент ограничения самодержавной власти.

Предыстория Смутного времени была связана с династическим кризисом. В 1584 г. умер Иван Грозный. На престоле Московского государства оказался слабо­умный Федор. По словам Н. М. Карамзина, Федор «не имел и сановитой наружности отца, ни мужественной красоты деда: был роста малого, дрябл телом, лицом бледен; всегда улыбался, но без живости; двигался медленно, ходил неравным шагом от слабости в ногах…». Отец сознавал, что наследник неспособен к управлению страной и учредил над ним опекунский совет, в который входил и Борис Годунов.

Борис Годунов (1552—1605) происходил из средне-юместной провинциальной дворянской семьи, представители которой издавна служили московским государствам. После ранней смерти отца Борис пользовался покровительством своего дяди-опричника, занимавшего и дворе Ивана Грозного влиятельную должность по-гсльничего, которую по традиции доверяли наиболее близким к царю людям. Уже в юности Борис стал опричником. В тревожные времена опричнины он постигал тайны власти и искусство политической интриги. Быстрой карьере Годунова способствовали две свадьбы. Сам он женился на дочери всесильного Малюты Скуратова, а его сестра Ирина стала женой царевича Федора. Федор любил свою супругу, которую знал с детства. Став царем, он доверил государственные дела мному и властному шурину. Так, еще при жизни Федора Ивановича Борис Годунов стал фактическим прародителем страны.

В отличие от Ивана Грозного Борис Годунов не прибегал к публичным казням. Он отправлял своих противников в ссылку, заставлял постригаться в монахи, заключал в темницы, где они нередко без лишнего шума исчезали. Но одна смерть вызвала громкий резонанс. 15 мая 1591 г. в Угличе погиб младший сын Ивана Грозного и Марии Нагой царевич Дмитрий. В соответствии с официальной версией Дмитрий играл со сверстниками и в припадке эпилепсии, которой действительно страдал, напоролся на нож. Поверить в это трудно. Однако для нас важны не столько обстоятельства трагедии в Угличе и имена ее виновников, сколько последствия, к которым она привела.

После смерти Дмитрий царь Федор Иванович остался последним представителем той ветви Рюриковичей, которая вела свое начало от Александра Невского. В 1598 г. царь Федор умер бездетным. В стране возник династический кризис. Сразу несколько родовитых семейств могли с одинаковым правом претендовать на царский трон. Но и среди них своей знатностью выделялись Шуйские, считавшие своим предком брата Александра Невского Андрея Ярославича. Они даже доказывали свое старшинство над московскими князьями, поскольку после смерти Ярослава Всеволодовича хан Батый отдал ярлык на великое владимирское княжение не Александру Невскому, а его брату Андрею. Честолюбивые замыслы вынашивали также двоюродные братья скончавшегося царя Федор и Александр Романовы.

Однако Земский собор избрал царем худородного по сравнению со старинными боярскими родами Годунова. Решающую роль при принятии решения сыграла поддержка служилых людей и патриарха Иова, бывшего ставленником правителя (патриархия была учреждена на Руси в 1589 г.). В сентябре 1598 г. Борис Годунов венчался на царство в Успенском соборе Московского Кремля. Во время торжественной церемонии он дал обещание, что в его царстве не будет нищих и бедных, что он поделится со всеми последней сорочкой. И поначалу, казалось, эти слова сбываются. Новый царь принял обет не проливать в течение пяти лет кровь. Он освободил от пошлин столичных купцов. Народ получил освобождение от годовой подати. Служилым людям было выдано двойное годовое жалованье. О милостыни, которую он раздавал нищим, рассказывали легенды.

Историки признают, что Борис Годунов обладал качествами выдающегося государственного деятеля. Он много строил. Внешнеполитические проблемы он предпочитал решать не военным, а дипломатическим путем. Современники, в частности иностранцы, посещавшие Русь на рубеже XVI—XVII веков, отмечали улучшение положения в Московском государстве в начале царствования Бориса. Однако вскоре ситуация резко изменилась. В 1601—1603 годах на страну обрушился страшный голод, уничтоживший до трети ее населения. Годунов пытался облегчить положение народа. Он раздавал голодающим хлебные запасы, дважды, в 1601 и 1602 гг., возобновлял выход крестьян в Юрьев день, но ничто не помогало. Голод был лишь результатом истощения крестьянского хозяйства, вызванного его закрепощением. Утверждение крепостничества и социальная ломка, вызванная форсированной централизацией, проводившейся Иваном Грозным в период опричнины, нарушили относительный баланс политических сил. Под натиском стихийных бедствий, обрушившихся на Русь в начале XVII в., мнимая стабильность рухнула. Страна оказалась во власти Смуты.

Первый период Смутного времени охватывает 1604— 1606 гг. (от вторжения в пределы Московского государства Лжедмитрия I до провозглашения царем Василия Шуйского). Под именем погибшего царевича Чмитрия скрывался беглый монах Чудова монастыря Григорий (в миру Юрий) Отрепьев. Он родился около 1582 г. в семье стрелецкого сотника, но рано остался и ротой. Служил боярам Романовым, а затем Черкасским. Когда его покровители были подвергнуты опале, Отрепьев, опасаясь за свою жизнь, постригся в монахи, благодаря своим способностям, он стал заметной фигурой в Чудовом монастыре и даже по поручению патриарха Иова сочинял каноны святым. Но духовная карьера не привлекала авантюриста. В начале 1602 г. он поежал в Литву, где стал выдавать себя за чудом уцелевшего царевича Дмитрия.

В Речи Посполитой самозванец нашел поддержку короля Сигизмунда III и сандомирского воеводы Юрия Мнишека, чья дочь Марина стала невестой Лжедмитрия. Он не скупился на обещания и тайно перешел в католическую веру. В конце октября 1604 г. разношерстное войско самозванца перешло Днепр и вступило на территорию Московского государства. Однако без поддержки окраин страны, недовольных политикой Годунова, а также бедноты, измученной голодом, он был бы обречен на неудачу. На сторону самозванца переходили некоторые дворяне и бояре. Ряд городов сдался ему без сопротивления. Войско, посланное Борисом, действовало вяло и нерешительно. Власть ускользала из рук еще не старого, но уже тяжело больного царя. 13 апреля 1605 г. 53-летний Борис скончался от апоп лексического удара. Народ присягнул его сыну Федору. Но участь Годуновых была уже предрешена. Знать спешила избавиться от неугодной династии. В столицу возвращались подвергнутые при Борисе опале бояре. В июне появились в Москве люди Лжедмитрия, которые при большом стечении народа читали прелестные письма. Все это привело к возмущению против Годуновых. Под прикрытием начавшихся беспорядков эмиссары самозванца во главе с В. Голицыным убили Федора I’оду нов а и его мать.

20 июня 1605 г. Лжедмитрий I торжественно въехал в Москву. Современники признавали, что самозванец был незаурядной личностью. Он был смел и решителен, быстро схватывал суть сложных политических вопросов, обладал хорошим для своего времени образованием. Задолго до Петра I он стал пренебрегать старомосковским этикетом: одевался попольски, не спал после обеда, разгуливал по улицам столицы, допускал вольности в обращении с боярами. Все это вызывало недовольство со стороны консервативно настроенной русской аристократии. Но особенно вредили самозванцу нежелание посещать православные храмы и просочившиеся в Москву слухи о его латинстве. Лжедмитрий оказался в очень трудном положении. Он не мог выполнить свои многочисленные обещания, щедро раздаваемые на пути к трону. Число недовольных новым царем росло. В этой ситуации нужна была лишь искра для того, чтобы произошел взрыв.

Толчком к свержению Лжедмитрия I с престола стало прибытие в Москву 2 мая 1606 г. Марины Мнишек, которую сопровождал многочисленный вооруженный отряд польских наемников. Поляки вели себя так вызывающе, что у москвичей складывалось впечатление, будто в город вступила не свадебная свита,, а чужеземная армия. 8 мая состоялась свадьба самозванца. Придирчивые наблюдатели отметили, что она происходила с отступлениями от православного обряда. В народе стали говорить, что царь «поганый», некрещенный иноземец, который не соблюдает русские традиции и не чтит православные святыни. Вдохновителями заговора были князья Шуйские, братья Голицыны, М. Скопин, М. Татищев и др. 17 мая они подняли народ набатным звоном и, пока москвичи расправлялись с поляками, ворвались в Кремль. Самозванец был убит, а его тело лодверглось поруганию.

На выдвижение нового царя потребовалось не более суток. По одной из версий сторонники Василия Шуйского просто перекричали на Красной площади рядом с Лобным местом тех, кто ратовал за других претендентов на престол. Так на русском троне оказался 54-летний подслеповатый лгун и интриган, готовый во имя власти совершить любое злодейство. Но именно этот бесчестный человек впервые в истории отечественной государственности присягнул своим подданным. Он целовал крест в том, что будет соблюдать три основных условия: 1) Не лишать никого жизни без приговора думы. 2) Не отбирать имущество и не преследовать родственников осужденных. 3) Не верить ложным доносам, а проверять их тщательным следствием. Таким образом, «крестоцеловальная запись» содержала обязательство ограничить правовой произвол. Однако Василий Шуйский не собирался выполнять свои обещания. Правление Василия Шуйского (1606—1610 гг.) совпадает с вторым периодом Смутного времени. В стране шла Гражданская война. Против боярского царя повсюду вспыхнули восстания, в которых принимали участие представители различных социальных слоев жоряне, казаки, крестьяне, недавно присоединенные народы Поволжья. Ситуация осложнялась также тем, ч го бунтовщики часто воевали не только против правительственных войск, но и друг против друга. В такой постановке вполне естественным было появление нового самозванца. В роли Лжедмитрия II выступил безвестный учитель из Шклова. В отличие от Г. Отрепьева не хотел ввязываться в авантюру, боясь за свою жизнь. Новый претендент на царский трон был искусно «своим» врагами Шуйского. Летом 1608 г. пестрая армия « самозванца подступила к Москве, но занять столицу не могла. Лжедмитрий II разбил лагерь в Тушино. Отею-1ч его прозвище «тушинский вор».

Тушино представляло собой необычное зрелище. На олме близ впадения речки Сходни в Москву-реку была построена изба, служившая «дворцом» самозванцу. Ее окружали шатры польских гусар. Здесь же, на холме, располагались жилища русской знати. Простонародье ютилось в наспех построенных лачугах в низине, где стоял ужасающий смрад, а во время дождей все утонуло в непролазной грязи. Сюда, к Лжедмитрию II выезжалось немало влиятельных лиц. Среди них был провозглашенный патриархом Московским и всея Руси Филарет (в миру Федор Романов)—отец будущего ца­ри Михаила Романова.

«Тушинский вор» в течение двух лет осаждал Москву. Будучи не в состоянии, справиться с ним, Василий Шуйский обратился за помощью к Швеции. Король Карл IX послал на Русь отряд под командованием Декчгарди. Это было использовано в качестве повода для , мотивизации польской интервенции. Осенью 1609 г. король Сигизмунд III во главе большой армии осадил Смоленск. Итак, в стране хозяйничали интервенты, бесчинствовали шайки разбойников, действовали повстанческие отряды. Правда, против Лжедмитрия II успешно вел наступление талантливый полководец. VI. Скопин-Шуйский, но в апреле 1610 г. он неожиданно умер. Василий Шуйский не обладал ни реальной властью, ни авторитетом. Его внутренняя и внешняя политика полностью дискредитировала себя, а личность, называла всеобщую ненависть и презрение. Дни боярского царя были сочтены. 17 июля 1610 г. он был свергнут с престола и насильственно пострижен в монахи. Впрочем, участь Лжедмитрия II тоже была предрешена. Он стал не нужен полякам. Его покидали недавние сподвижники. 11 декабря 1610 г. самозванец был убит начальником собственной охраны.

После свержения Василия Шуйского власть в Москве захватила группа аристократов, состоявшая из семи бояр. Поэтому период междуцарствия, продолжавшийся до конца 1612 г. часто называют «семибоярщиной». Это был также третий период Смутного времени, главным содержанием которого стало национально-освободительное движение. Своеобразие социально-политической ситуации того времени заключалось в том, что изгнание чужеземцев, возрождение отечественной государственное и прекращение Смуты были связаны с восстановлением единовластия, что на практике означало возврат к самодержавному принципу правления. Поэтому почти сразу после освобождения Москвы от поляков (польский гарнизон в Кремле капитулировал 27 октября 1612 г.) командовавший земским ополчением князь Д. М. Пожарский в грамоте от 15 ноября звал по десяти человек от городов для выбора царя.

В январе 1613 г. в Москве начал работу Земский собор, в заседаниях которого участвовали 700 представителей бояр, духовенства, дворян и посадских людей. Избрание царя оказалось очень трудным делом. В стране не было бесспорного претендента на трон. Необходимо было найти личность, способную примирить враждовавшие боярские клики и, самое главное, обладавшую в глазах народа законными правами на престол. Такой компромиссной фигурой мог стать 16-летний Михаил Романов. Немаловажное значение для простых людей имело то обстоятельство, что он был племянником последнего царя из прежней династии Федора. Однако первоначально Земский собор отверг кандидатуру Михаила Романова. Представители знатных семейств не без оснований опасались, что после избрания царем посредственного во всех отношениях юноши реальным правителем страны будет властный и честолюбивый Филарет. Чтобы вынудить Земский собор принять выгодное для них решение, сторонники Романовых вышли на Красную площадь и обратились к народу. Казаки и чернь ворвались в Кремль, требуя немедленно избрать царя. 21 февраля 1613 г. Земский собор объявил царем Михаила Романова. Провозглашение нового царя не сопровождалось никакими ограничительными условиями.

Воцарение новой династии создало предпосылки для политической стабилизации. В стране восстанавливалась единая власть, прекратились междоусобицы, смолкли выстрелы на польской и шведской границах. Но возрождение отечественной государственности происходило на основе возвращения к самодержавному характеру государственного строя.

histerl.ru

«Смутное время» | Е-Класс

Основные даты:

1591 г. Погиб при загадочных обстоятельствах Дмитрий (сын Ивана IV)

1598—1605гг. Царствование Бориса Годунова. 1600г., осень Романовы, обвиненные в заговоре с целью покушения на жизнь царя, были отправлены в ссылку.              

1603г., лето В Речи Посполитой появился самозванец, выдававший себя за чудесно спасшегося царевича Дмитрия (Григорий Отрепьев).

1604г., октябрь Вторжение Лжедмитрия I с польским войском в Северские земли.

1605г., июнь Восстание в Москве, воцарение Лжедмитрия I.

1606г, 17 мая Восстание в Москве против Лжедмитрия и поляков, убийство Лжедмитрия I. 1606—1610гг. Царствование Василия Шуйского.

1606—1607гг. Восстание под предводительством И. Болотникова.

1607—1610гг. Лжедмитрий II («Тушинский двор»)

1609г. Начало польско-литовской интервенции; осада Смоленска.

1610г. Договор о призвании на русский престол королевича Владислава; вступление польских войск в Москву; подчинение боярского правительства интервентам.

 1611г., январь—март Формирование первого ополчения

1611г., 19 марта Восстание в Москве против интервентов

1611г., сентябрь—октябрь Формирование второго ополчения во главе с К.Мининым и князем Д.М.Пожарским в Нижнем Новгороде.

1612г., август Поражение войск гетмана Ходкевича под Москвой; объединение двух ополчений

1612г., октябрь Капитуляция польско-литовского гарнизона в Москве.

1613г. Земский Собор

 

Смутное время (Смута) (1598-1613) – это период глубокого социально-экономического, политического и духовного кризиса в России. Смутой стал междинастический период: в 1598 г. умирает последний представитель династии Рюриковичей Федор, а в 1613 г. начинается 300-летнее правление Романовых. Главным содержанием Смуты стало «всеобщее неповиновение», которое привело к крайнему ослаблению власти.

Время перемен и сомнений

Время новых возможностей

Эпоха гражданской войныи внешних вторжений

Эпоха утверждения новой династии

Причины Смутного времени:

1) Социально-экономический кризис. Опричнина и многочисленные войны Ивана IV привели к запустению наиболее развитых в экономическом отношении районов центра (Москва) и северо-запада (Новгород и Псков) страны. Часть населения разбежалась, другая – по­гибла. Более 50% пашни (а мес­тами до 90%) оставались необработанными. Резко возрос налоговый гнет, цены выросли в 4 раза. В 1570-1571 гг. по стране прокатилась эпидемия чумы. В стра­не начался голод. Центральная власть пошла по пути прикрепления крестьянства к земле феодалов. В конце XVI в. в России фактически в государственном масштабе установилась система крепостного права.

2) Династический кризис, вызванный пресечением династии Рюриковичей. В 1584 г. умер Иван Грозный. Его старший сын Иван погиб в 1581 г., а младшему сыну Дмитрию было лишь два года. На престол вступил средний сын Ивана Грозного – Федор (1584-1598), мягкий по натуре, но не способный управлять государством. При нем создается регентский совет во главе с Борисом Годуновым – братом жены царя. В 1591 г. при странных обстоятельствах умирает младший сын Ивана IV – Дмитрий. Согласно официальной версии в припадке эпилепсии он наткнулся на нож, с которым играл. Народная молва сразу обвинила Б. Годунова в убийстве Дмитрия, а по стране объявились самозванцы, которые называли себя «чудесно спасшимся царевичем Дмитрием». Гибель в 1598 г. бездетного Федора население встретило с большой тревогой, так как считало, что пресечение династии – наказание свыше.

1

2. Правление Лжедмитрия I.

Лжедмитрий I (1605-1606) был провозглашен царем. Очень скоро самозванец восстановил против себя значительные слои общества. Настораживала его приверженность польским обычаям и манерам. Он женился на католичке Марине Мнишек, чем настроил против себя весь народ и церковь. Москвичи были возмущены бесчинствами польских наемников на свадьбе. 17 мая 1606 г. в Москве вспыхнуло восстание против Лжедмитрия, и он был убит. Тело Лжедмитрия сожгли, а прах зарядили в пушку и выстрелили в ту сторону, откуда пришел.

Стремителен, чужд торжественной дворцовой медлительности. Сам учит стрельцов стрелять из пушек и ходить на приступ. Носит польское платье, бреет бороду. Не спит после обеда. Лично принимает челобитные. Боярскую думу именует Сенатом. Критикует  церковь за излишнее внимание к обрядам. Говорит боярам о необходимости образования для народа, собирается посылать дворян учиться за границу

3

3. Правление Василия Шуйского.

 

После смерти Лжедмитрия на престол вступил боярский царь Василий Шуйский (1606-1610). Он дал оформленное в виде крестоцеловальной записи (целовал крест) обязательство сохранить привилегии боярства, не отнимать у них вотчин и не судить бояр без участия Боярской думы. Для пресечения слухов о спасении царевича Дмитрия по приказу В. Шуйского его остан­ки были перенесены из Углича в Москву. Царевич был причислен к лику святых. Одним из важнейших дел Шуйского было назначение патриарха Гермогена. К лету 1606 г. Василию Шуйскому удалось укрепиться в Москве, однако окраины страны продолжали бурлить. Как и Б. Годунова население считало В. Шуйского незаконным царем, подчиняться которому не нужно.

В 1606-1607 гг. вспыхнуло восстание под предводительством Ивана Болотникова.Его войско состояло из казаков, крестьян, посадских людей, дворян.В октябре 1607 г. армия Болотникова осадила Москву на 2 месяца, но взять не смогла. Добиваясь поддержки бояр и дворян, Б. Шуйский в 1607 г. издал указ о 15-летнем сроке сыска беглых крестьян. Измена дворянских отрядов в решающий момент привела к разгрому армии Болотникова, а сам он был убит.

5

Во время восстания Болотникова в Польше объявился Лжедмитрий II, личность которого остается неизвестной. Его также поддержали польские магнаты. В 1608 г. со своей армией он подошел к Москве, но столицу ему взять не удалось. Тогда Лжедмитрий II обосновался в Тушино, за что получил прозвище «Тушинский вор», поскольку его войска занимались грабежом окрестностей. Войска В. Шуйского не смогли справиться с Лжедмитрием II. В стране возникло двоевластие, перераставшее в анархию. Тушинцы контролировали север и северо-запад страны, в Тушино появились приказы, Боярская дума, патриархом стал Филарет.

Василий Шуйский, понимая, что не в силах справиться с Лжедмитрием, в 1609 г. заключил договор со Швецией. Россия отказывалась от своих претензий на Балтийское побережье, а шведы давали войска для борьбы с самозванцем. Польша, состоявшая в войне со Швецией, использовала этот договор как предлог для начала интервенции – вооруженного вмешательства.В 1609 г. войска польского короля Сигизмунда III осадили Смоленск, а в 1610 г. двинулись на Москву. Тушинский лагерь распался, Лжедмитрий II был убит. Однако шведы вместо того, чтобы покинуть территорию России, приступили к захвату русских земель

4. Семибоярщина. 

В 1610 г. в Москве произошел переворот. В. Шуйский был свергнут,власть захватила группа бояр во главе с Ф.И. Мстиславским. Это правительство, состоявшее из семи бояр, получило название «Семибоярщина»(1610-1612). Семибоярщина фактически уже не контролировала страну, а его власть была нелегитимна, т.е. не признавалась народом. В стране хозяйничали шайки разбойников, отряды поляков и шведов.

Семибоярщина решила сделать царем польского королевича Владислава – сына Сигизмунда III, а затем и впустила отряды поляков в Москву. В августе 1610 г. Москва присягнула Владиславу. Это было прямое предательство национальных интересов. Перед страной встала угроза потери независимости.

Единственная надежда на спасение оставалась на народ. По призыву патриарха Гермогена в 1611 г. в Рязани собирается Первое народное ополчение под предводительством П. Ляпунова, но вскоре распадается из-за разногласий в руководстве.

В 1612 г. в Нижнем Новгороде создается Второе народное ополчение под предводительством старосты Кузьмы Минина и воеводы Дмитрия Пожарского. Осенью 1612 г. силами ополченцев Москва была освобождена от поляков.

В феврале 1613 г. на Земском соборе царем был избран Михаил Федорович Романов, сын патриарха Филарета. Избранию Романова способствовало то, что он в наибольшей степени устраивал все сословия, что давало возможность достичь примирения. Родственные связи с предшествующей династией (Захарьины – родственники первой жены Ивана Грозного – Анастасии), юношеский возраст и нравственный облик 16-летнего Михаила отвечали народным представлениям о царе-пастыре, заступнике перед Богом, способном замолить «грехи народа». Новоизбранного царя поляки намеревались убить, но вотчинный староста Иван Сусанин, зная, где находился царь, несмотря на пытки, отказался вести к нему поляков и был замучен до смерти.

6

С избранием нового царя Смутное время закончилось, но еще предстояло окончательно освободить страну от интервентов – поляков и шведов, и восстановить порядок.

В 1617 г. был подписан Столбовский мирный договор со Швецией, а в 1618 г. – Деулинское перемирие с Польшей. Часть территории была потеряна, но Россия получила возможность восстановиться после Смуты.

В результате Смутного времени Россия едва не перестала быть субъектом мировой истории. Спас страну, как это не раз было, народ. События Смуты показали губительность аристократического правления в России и приверженность населения единоначалию. Произошло дальнейшее ослабление позиций боярства, в жизни страны значительно выросла роль дворянства и верхушки посада. Еще долго страна выходила из состояния хозяйственной разрухи и нравственного кризиса.

6. Итоги Смуты:

1. Общее число погибших равно одной трети населения страны.

2. Экономическая катастрофа, разрушена система финансов, транспортные коммуникации, огромные территории выведены из сельскохозяйственного оборота.

3. Территориальные потери (Черниговская земля, Смоленская земля, Новгород-северская земля, прибалтийские территории).

4. Ослабление позиций отечественных купцов и предпринимателей и усиление иностранных купцов.

5. Появление новой царской династии 7 февраля 1613 г. Земский собор избрал 16-летнего Михаила Романова. Он должен был решить три главные про­блемы - восстановление единства территорий, восстановление государствен­ного механизма и экономики.

В результате мирных переговоров в Столбове в 1617 г. Швеция вернула России Новгородскую землю, но оставила за собой Ижорскую землю с берегами Невы и Финского залива. Россия потеряла единственный выход к Балтийскому морю.

В 1617 - 1618 гг. провалилась очередная попытка Польши овладеть Москвой и возвести на русский престол королевича Владислава. В 1618 г. в селе Деулино было подписано перемирие с Речью Посполитой на 14,5 лет. Владислав не отказался от притязаний на русский престол, ссылаясь на договор 1610 г. За Речью Посполитой оставались Смоленские и Северские земли. Несмотря на тяжелые условия мира со Швецией и перемирия с Польшей, для России наступила долгожданная передышка. Русский народ отстоял независимость своей Родины.

eclassed.ru

Москва Смутного времени, или Наследие кровавых мальчиков | Журнал о путешествиях по России

Четвертое ноября — праздник, как водится, неоднозначный. Кто празднует Казанскую, а кто посещает своеобразные массовые шествия. Сеанс воспоминаний о кровавых событиях 400-летней давности в такой день, как ни крути, не слишком уместен. Зато 5 ноября — тоже годовщина: в этот день польские паны подписали капитуляцию, а 6-го окончательно освободили Кремль.

В Москве юбилей окончания Смуты отпраздновали открытием памятника у Ростокинского акведука (СВАО), на месте лагеря бойцов Второго ополчения. Хорошо, но мало: в центре столицы нет ни пяди земли, не залитой, как говорится, по щиколотку русской и зарубежной кровью в годы Смутного времени.

Смутное время является смутным не только в плане тотального помутнения умов и нравов, но и в плане краеведческом — чорт ногу сломит во всех этих номерных государях и труднопроизносимых гетманах, в кровавой чехарде перемещений боевых бригад по карте города. Нанести все адреса Смуты на городскую карту — задача отдельной диссертации, попытаемся выбрать самые колоритные жанровые сцены.

Но для начала надо набросать общую канву событий. Как известно, поводом для тотального мордобоя, растянувшегося на десятилетия, стала загадочная гибель наследника трона. Младший сын Ивана Грозного, восьмилетний царевич Дмитрий, погиб в городе Угличе 15 мая 1591 года.

Икона «Царевич Димитрий Угличский в житие». ГИМ, XVII век. Strana.RuИкона «Царевич Димитрий Угличский в житие». ГИМ, XVII век

Смерть царевича стала настоящим проклятьем России. Можно долго гадать, за что именно: то ли за грехи папы-тирана, то ли за его темное происхождение — молва поминала Грозного и бастардом, и плодом колдовства злых чухонских волшебниц. В русской истории все так запутано, что очевидным первоисточником всех бед, и прошлых, и нынешних, можно считать лишь грех Адама.

Детективы последующих веков многажды разбирали обстоятельства угличского дела и пришли к более-менее единодушному заключению, что царевич погиб в результате несчастного случая. Годунов в данном случае оказался в прикупе не нарочно. Тем не менее в фундамент интриги Смутного времени положено (как тогда считали) детоубийство или (как это теперь называется) медийное манипулирование кровавыми мальчиками.

В 1604 году, на волне наводнивших страну слухов о том, что царевич таки жив, в Россию вторгается польско-казачье войско п/у Лжедмитрия Первого (он же Григорий Отрепьев). Весной 1605-го, в разгар войны, умирает царь Борис Годунов, и армия немедленно берет сторону Лжедмитрия. Самозванец радостно входит в Москву.

Географическая отправная точка всех несчастий — Президентский корпус Кремля, вернее, стоявший на его месте Чудов монастырь, беглым монахом которого, вероятно, являлся Отрепьев.

Чудов монастырь. Фото: pastvu.com. Strana.RuЧудов монастырь. Фото: pastvu.com

Григорий начал отождествлять себя с последним Рюриковичем в 1603 году, будучи с неофициальным визитом в Польше. Отождествлял, как видно, успешно — не прошло и двух лет, как он уже прибыл в Москву, наследовать престол.

Прибыл он с юга, из Серпухова, поэтому первыми его встретили Серпуховские ворота — ну, вы знаете, напротив «МакДональдса», там еще рядом метро «Добрынинская». Очевидец описывал это судьбоносное событие так: «В тот день можно было видеть многих отважных героев, большую пышность и роскошь. Длинные широкие улицы были так полны народу, что ни клочка земли не видать было. Крыши домов, а также колоколен и торговых рядов были так полны людьми, что издали казалось, что это роятся пчелы».

Описываемая длинная улица — Ордынка. Процессия переходит реку по тогда еще наплавному Москворецкому мосту и через Водяные ворота Китай-города въезжает на Васильевский спуск. В этот миг «поднялся сильный вихрь, и, хотя в остальном стояла хорошая погода, ветер так погнал пыль, что невозможно было открыть глаза. Русские очень испугались…». Следующей весной, при въезде в Москву Марины Мнишек, по дороге с Никитской к Воскресенскому мосту пыльное знамение повторилось вновь.

Через 11 месяцев в Москве вспыхнет бунт, Лжедмитрий будет убит и объявлен своевременно выявленным антихристом. Но эти одиннадцать московских месяцев были для Лжедмитрия славным временем — короновался, женился на польской барыне Маринке, построил себе в Кремле роскошный дворец «на польский манер». Собственно, этот манер его и сгубил — русский царь упрямо не хотел ассимилироваться и вообще расслабился. Не ходил в баню, не спал после обеда, не растил бороду, не блюл посты, всё пиры да охота — хорошо быть русским царем! Ходил по дворцу без свиты, на улицах не брезговал заговаривать с простолюдинами. Многое могло бы сойти с рук, кроме одного —  панский наймит проявлял крайне подозрительную склонность к раннебарочной, ети ее, музыкальной культуре. А у нас такого не прощают: «Войско бунтует, говорят, царь — ненастоящий!!».

По городу ходили слухи о мятеже, готовящимся братьями Шуйскими, но Лжедмитрий не придавал им должного значения. Лишь услыхав на рассвете вопли кровожадной толпы, Гришка выпрыгнул в окно второго этажа. Этажи тогда были не чета нынешним — расшибся, повредил ногу. Это произошло на южном склоне Боровицкого холма, ниже нынешнего Большого дворца — здесь находился Запасный дворец, на сводах которого самозванец и выстроил свои хоромы, в народе прозванные Блудничьими.

Николай Неврев, «Дмитрий Самозванец у Вишневецкого», 1876 год.. Strana.RuНиколай Неврев, «Дмитрий Самозванец у Вишневецкого», 1876 год.

Стрельцы мигом спровадили его на боярский суд, к руинам разрушенного Лжедмитрием жилого Годуновского терема (судя по всему, сейчас это огороженный проезд между БКД и Оружейной палатой). Суд был скор: единогласно постановили, что Гришка «осмелился присвоить себе царство, самое могущественное в мире христианском». Приговор высокородные судьи исполнили сами: боярин Волохин выстрелил из лука, остальные добили мечами. Привязав тело веревкой за шею, поволокли на Торг, Красную площадь. По дороге остановились у Вознесенского монастыря, вывели из келий вдовствующую царицу Марфу, мать убиенного в Угличе царевича, и потребовали высказать личное мнение — «истинный ли этот ее сын». Она долго молчала, а потом дрожащим голосом произнесла: «Вам виднее».

Тело бросили на Лобном месте, где всячески изгалялись над ним в течение трех дней. Хоронили тоже весело, с приключеньями. Вывезли за город, закопали на убогом кладбище, но в народе пошел слух, что ночами над могилой появляются «какие-то огни». Вырыли, с прибаутками прокатили через весь город на телеге и вывезли вон теми же Серпуховскими воротами, какими недавно он входил в столицу под общее ликованье. И, привязав к столбу, сожгли — ну, там же, у МакДональдса. А прах зарядили в пушки и отправили по ветру.

По Москве тем временем шли страшные польские погромы, которые некий мудрый наблюдатель назвал «неожиданным бешенством госпожи Судьбы». Первый удар приняла Маринкина свита, квартировавшая на Никитской улице. С особым рвением толпа разделалась с ненавистными барочно-польскими музыкантами — «и этих потешников не пощадили…»

На царство «выкликнут» Василий Шуйский, но развеять поселившуюся в умах Смуту сложней, чем прах самозванца. Вновь пошли разговоры о том, что изуродованное, да еще прикрытое шутовской маской тело на Лобном месте принадлежало не Дмитрию, а что истинный-то царь Дмитрий Иоаннович снова ушел лесом и еще ух как вернется.

В 1606 году, в целях пресечения кривотолков, Шуйский велел перенести мощи погибшего 15 лет назад царевича из Углича в Москву. Мощи, заметьте, совершенно нетленные (пошли слухи, что в гробу находилось тело похожего ребенка, может быть, нарочно убиенного). Встреча траурной процессии произошла в Тайнинском — бывшее село на окраине Мытищ, его церковь хорошо видна с Кольцевой автодороги. Здесь гроб был открыт, и на опознание опять вызвали несчастную мать. На этот раз она не смогла произнести ни слова. Потом, при перезахоронении тела в Архангельском соборе, Марфа все же публично поддержала текущую версию, но ситуацию это уже не спасло.

Архангельский собор. Фото: Антон Агарков/Strana.ru. Strana.RuАрхангельский собор. Фото: Антон Агарков/Strana.ru

В том же 1606-м к общему хаосу подключился крестьянский герой Иван Болотников в самопровозглашенной должности воеводы условного «царевича Дмитрия». Но Василий Шуйский, хоть и не с первой попытки, в 1607-м с Болотниковым разобрался в традициях времени: пленили, ослепили, утопили.

В 1608 году к Москве подступил Матвей Верёвкин — Лжедмитрий Второй, выдающий себя за спасшегося Лжедмитрия Первого, впоследствии более известный под творческим псевдонимом Тушинского вора. Взять город штурмом ему не удалось — отряды Шуйского и нового самозванца дефилировали на просторах подмосковных лугов от Химок до метро «Краснопресненская», дважды крепко сошедшись на Ходынском поле (не менее 14000 погибших). Лжедмитрий Веревкин решил обождать и разбил лагерь у стрелки Москвы-реки и Сходни.

Лагерь просуществовал почти два года и был не палаточным городком, а полноценным городом, с надежным бревенчатым острогом и глубокими рвами, с площадями и улицами — предполагают, что размерами он был почти равен Кремлю. Тушинские краеведы до сих пор спорят о его точном местонахождении. Археологи работали здесь только однажды, в 1898 году, при строительстве Рижской железной дороги. Наверняка можно говорить о том, что сейчас на месте «теневой столицы» Смутного времени находится 15-й автобусный парк. Но может статься, что над ее останками воздвигся и хлебобулочный комбинат, и 13-й микрорайон Тушино, и окружной центр кинологической службы МВД, и даже ручная автомойка. Дико обидно, что исторические адреса такого уровня не то что не обозначены, но даже толком не локализованы на карте современного города.

В 1609 году тушинская банда, узнав о союзе русских со шведами, снялась с якоря «скорым обычаем».

Николай Дмитриев-Оренбургский. «Прибытие Дмитрия Самозванца (Тушинского вора) в Калугу после бегства из Тушина».. Strana.RuНиколай Дмитриев-Оренбургский. «Прибытие Дмитрия Самозванца (Тушинского вора) в Калугу после бегства из Тушина».

На Москву движется войско польского короля Сигизмунда. Измученная столица соглашается променять Шуйского на мир с Польшей, низлагает его, и 27 августа присягает на верность польскому королевичу Владиславу. Результатом всего этого хаоса стало бархатное покорение города Речью Посполитой. Поляки снова вошли в Кремль — на этот раз без единого выстрела. Однако Москва скоро об этом пожалела.

Поляки принялись грабить, хамить, курить в храмах и портить девок. Впрочем, до полного беспредела обычно не доходило, беспредельщики наказывались со всей строгостью. Вот, например, картинка, навевающая сложные исторические ассоциации: некто дворянин Блинский, напившись пьян, открыл стрельбу по иконе Богородицы у Сретенских ворот. Московиты возмутились и стали яростно жаловаться польской администрации. Во избежание развития скандала, трагически протрезвевшего Блинского «привели к упомянутым воротам, отрубили на плахе обе руки и прибили их к стене под образом святой Марии, потом провели его через эти же ворота и сожгли в пепел на площади…». За такой сюжет НТВ бы удавился. Речь идет, кстати, о той площади, где теперь стоит памятник девушке Крупской.

Тем временем патриарх Гермоген освободил народ от присяги польскому королю, инициированной боярами — в воздухе пахло грозою. Поводом для кровопролития послужила ссора между поляками и москалями, произошедшая в марте 1611-го, то ли на Красной, то ли на пресловутой Болотной площади. Город вскипел, интервенты выскочили из Кремля и порубили еще около 7000 горожан. Как писали позже поляки: «без согласия богатых хороших людей было учинено восстание глупыми и пьяными холопами».

«Глупые холопы» рыли рвы и ставили баррикады, польская конница не могла пробиться на Покровку, Москва была зажжена в шести местах и выгорела «от Арбата до Кулишек»: «Пожар был так лют, а горевшие домы имели такой страшный вид и такое испускали зловоние, что Москву можно было уподобить только аду». Улицы и базар (Красная площадь) «были устланы мертвыми, так что негде было ступить».

Вся Москва была опустошена, «и был плач, рыдание велие и вопль мног». Но к городу уже подходило ополчение Прокопия Ляпунова, некогда переметнувшегося от Болотникова к Шуйским. Закипели уличные бои, а на Лубянке (против «Седьмого континента») занял оборону князь Пожарский. Занял прямо у ворот собственного двора — нынешний бесхозный №14. Этот дом (одновременно один из главных адресов Москвы 1812-го) встретил двойной юбилей, осыпаясь фасадами, затянутыми в строительную сетку. Он еще не был предметом профессионального изучения, поэтому неизвестно, что в нем сохранилось от самого Пожарского. Но есть данные, что в левой части дома таятся некие древние части.

В 1611-12 годах Москва была сплошным полем боя. Собственно, от города мало что оставалось: поляки удерживали Кремль и Китай-город, а вокруг простирались «грязь и пепел», средь которых торчали остовы погорелых и разграбленных храмов (сейчас в Белом городе сохранились четыре из них). Основной удар приняли городские стены, тогда завязанные в единый оборонный узел — верхом можно было пройти от Кремля вдоль всего (нынешнего) Бульварного кольца. По ночам русские делали вылазки, шепотом подтаскивали приставные лестницы, забрасывались на стены под огнем мушкетеров. Археологи закладывали немногочисленные шурфы в бывшем китайгородском рву у Политехнического музея — говорят, что он по сю пору полон оружием и доспехами.

По нескольку раз переходили из рук в руки многие башни и ворота Белого города, а Семиверхую башню, стоявшую на углу набережной и Соймоновского проезда, поляки неспроста прозвали Чертовой кухней: москвичи подожгли ее пороховой погреб, когда в башне находилось 300 оборонявшихся поляков. «Пламя охватило все здание, оставалось одно средство: спускаться по веревке к реке. Хотя и там смерть была перед глазами, ибо лишь кто спускался на землю, москвитяне тотчас рассекали его, но наши хотели лучше умереть под саблею, чем в огне».

Все могло бы закончиться в 1611-м — победа первых народных ополченцев казалась близкой. Но все рухнуло из-за свары руководителей, Ляпунов был убит. Лишь в августе следующего, 1612 года к городу подошло Второе ополчение князя Пожарского. Ставкой князя стал острог на Остоженке, у церкви Ильи Обыденного. На помощь осажденным подоспел пан Ходкевич, встретившийся с Пожарским за Арбатскими воротами. Это была не просто стычка, но долгая, семичасовая битва с конницей и рукопашной… Многие ли москвичи и гости столицы, проходящие Арбатом, памятуют, что он — суть еще одно поле русской славы?

«Оборона Троице-Сергиевой лавры». Картина Алексея Кившенко. Strana.Ru«Оборона Троице-Сергиевой лавры». Картина Алексея Кившенко

Несколько дней бои шли по всему городу: немало героев полегло на Пушкинской площади, ареной ожесточенных сражений стали укрепленные остроги на Балчуге, а также в окрестностях Климентовского переулка (вероятно, каменные ядра, найденные в Кадашах и хранящиеся теперь в притворе Воскресенской церкви, являются артефактами того времени).

В итоге русские выжгли принадлежавший врагам Китай-город, «кинув извне огненный снаряд», и заперли поляков в кремлевских стенах. Осада продолжалась до конца октября. Поляки отказывались сдаваться и сдавать награбленное, а голод тем временем стал чудовищным. Сидели, обложившись сокровищами царей, палили по русским из мушкетов крупным жемчугом, но — «хотя золото и драгоценные камни имеют замечательные свойства, они не могут насытить голодный желудок». Известна история о двух родовитых панах, которые дрались из-за жмурика на дуэли: один обосновывал свои притязания тем, что покойный был в его подчинении, другой — тем, что приходился ему дальним родственником.

Результат очевиден: ровно четыре века назад поляки, излившиеся из Кремля через Троицкие ворота, подписали капитуляцию. На этом бы месте поздравить всех с долгожданной победой и сказать: хорошо, что хорошо кончается. Но это, к сожалению, был еще не конец. Смутное время на то и смутное, что до сих пор непонятно, какой год или событие считать его окончанием. Интересно, что 1612-й как окончательный и победный никто, кроме официальных лиц, всерьез не рассматривает: 4 ноября 1612 года Второе народное ополчение освободило только Москву и прилегающие территории. Чехарда царей и претендентов прекратилась в 1613-м избранием на царство Михаила Романова. Но поляки и литовцы продолжали разорять русские земли до 1618 года, когда обескровленная Русь была вынуждена принять унизительные условия Деулинского перемирия с Речью Посполитой — именно по этому договору к полякам отошел, например, Смоленск. Территории, потерянные Россией в результате событий Смутного времени, удалось вернуть только в середине XVII века, да и то «повезло» — Польша, втянутая в европейскую Тридцатилетнюю войну, не смогла удержать «русский трофей».

Эрнст Лисснер. «Изгнание польских интервентов из Московского Кремля в 1612 году». Strana.RuЭрнст Лисснер. «Изгнание польских интервентов из Московского Кремля в 1612 году»

Но вернемся, еще ненадолго, к судьбе непосредственных участников русской Смуты. Маринка Мнишекова, бывшая русская царица, жена первого Лжедмитрия, будучи унаследована Вторым, в 1611-м имела несчастье родить от него сына. Случилось это уже после смерти Веревкина, зарубленного собственными же коллегами по соображениям личной неприязни.

Смута была готова сделать новый виток — Калуга, Казань и Вятка уже признали младенца законным наследником. Но в ноябре 1614-го первый Романов, государь Михаил Федорович, которому в ту пору было семнадцать лет, закрыл тему самым решительным образом. Трехлетний Ворёнок был публично повешен у тех же Серпуховских ворот. «В это время была метель и снег бил мальчику по лицу, он несколько раз спрашивал плачущим голосом: «Куда вы несете меня?». Но люди, несшие ребенка, не сделавшего никому вреда, успокаивали его словами, доколе не принесли его (как овечку на заклание) на то место, где стояла виселица…». Ничего личного, только политика.

Когда спустя 300 лет Ленин распоряжался о расстреле царской семьи, он тоже не имел в виду ничего личного. Но даже далекий от мистики человек вздрогнет: начало и конец династии Романовых ознаменованы зверскими детоубийствами, причем в первом случае — публичным.

В 1917 году Максимилиан Волошин написал «Деметриус Император» — страшную поэму о судьбе коллективного «царевича Дмитрия» русской смуты, заканчивающуюся словами: «Так, смущая Русь судьбою дивной, четверть века — мертвый, неизбывный, правил я лихой годиной бед. И опять приду — чрез триста лет»…

strana.ru


Смотрите также