Читать онлайн "Обед в ресторане «Тоска по дому»" автора Тайлер Энн - RuLit - Страница 21. Обед в ресторане тоска по дому


Энн Тайлер - Обед в ресторане «Тоска по дому» читать онлайн

Надежды Энн Тайлер

Вряд ли найдется человек, который в своей жизни хоть раз не улыбнулся, глядя на маленького ребенка. Вот двухлетний карапуз бежит к маме, быстрее, еще быстрее — ай, свалился! Но нет, не больно. Только испугался. И так, со страхом, смотрит на маму: что-то будет? Но та улыбнулась, взяла его на руки, что-то шепнула. Еще секунда — и малыш весел и беззаботен. Вон девочка с бантом — таким большим, что кажется, подуй ветерок посильнее, и хозяйку его унесет как на воздушном шаре, — старательно называет все, что попадается на глаза: «Шабака!», «Гагазин!», «Коша!». Сколько в ней света от радости постоянных открытий! Вот солидно вышагивают двое близнецов. Господи, как же только родители различают их? Ведь как две капли воды. Хотя нет. Тот, что справа, повыше, и глаза у него голубые, а слева… впрочем, и у того, что слева, тоже голубые глаза!.. Как хочется счастья для всех них!

А что же говорить о собственных детях? Все мы видим их в будущем талантливыми, счастливыми и благородными, как герои тех сказок, что рассказываем им с пеленок. Мечтаем, чтобы они стали крупными учеными, артистами, спортсменами и обязательно — хорошими, порядочными людьми. Дети растут. Дерутся и мирятся. Идут в школу. Приносят «двойки» и «пятерки». Влюбляются. Уходят из дома. Женятся. Разводятся. Сами заводят детей. Приходят в гости. И иногда спрашивают родителей: «Скажи, почему я такой?» Спрашивают в Москве и Париже, в Костроме и Нью-Йорке.

Роман американской писательницы Энн Тайлер «Обед в ресторане „Тоска по дому“» — это история одной семьи, семьи Тулл. Вернее, пожалуй, история воспитания Перл Тулл трех ее детей. Охватывая по времени значительный отрезок — более полувека, — книга эта производит впечатление осознанной замкнутости. Замкнутости на формировании человеческого характера именно в семье. И хотя герои много ездят, перемещаются, в ключевые моменты своей жизни они оказываются собранными в доме Туллов в Балтиморе, небольшом провинциальном городе Соединенных Штатов, а причины своих взлетов и падений, поражений и удач рассматривают как бы через призму сформировавшихся в детстве устремлений.

Роман лишен напряженной внешней интриги, столь привычной для нас в последнее время в американском искусстве. Простая жизнь простой семьи предлагает нам, однако, немало нравственных проблем и раздумий, моментов острого сопереживания населяющим книгу людям.

Перл Тулл, поздно выйдя замуж, получает неожиданный удар судьбы: муж бросает ее с тремя детьми. Возраст Перл не оставляет ей надежд на повторный брак, да и склад ее характера не позволяет признаться ни детям (старшему из них, Коди, в этот момент четырнадцать лет, младшей, Дженни, — восемь), ни близким в своем неожиданном одиночестве. Долго будет скрывать она правду, сначала еще надеясь на возвращение мужа, потом уже и перестав надеяться. И не напишет мужу ни одного письма, хотя знает его часто меняющиеся адреса. В самом этом разрыве уже проявляется главная, пожалуй, для автора романа черта: объемный показ ситуации, правда одной и другой сторон. Энн Тайлер мягко советует читателю не судить о человеке резко и определенно, постараться разобраться в нем, а выводы сделать, может быть, не столько о нем, сколько для себя. Казалось бы, в силу ситуации мы должны целиком и полностью осудить сбежавшего от семьи Бека Тулла и встать на сторону Перл. Однако что-то не позволяет этому произойти. Пока мы еще не понимаем, что именно. Но, признаемся, сказанное в самом финале романа Беком об уже покойной Перл: «Она доконала меня… Убила все хорошее, что было во мне…» — не кажется нам столь уж неожиданным. Ибо, замкнувшись на воспитании детей. Перл опирается на свою непоколебимую шкалу ценностей, мало заботясь об их собственном мнении и личностных особенностях.

О это «волевое» воспитание, когда к ребенку, а позднее к подростку относятся не как к человеку, а как к объекту для приложения собственных сил, — сколько вреда оно приносит! Дети вырастают либо пассивными, лишенными собственной воли, либо агрессивными, ополчившимися на весь мир.

Перл Тулл довелось испытать это сполна на себе. А ведь делалось все из побуждения «как лучше». Впрочем, пожалуй, почти сразу возникает вопрос: что движет Перл в ее неуемном, фанатическом подчинении всей жизни воспитанию детей? Только ли любовь к ним? Нет, основной деятельной пружиной для нее является, на мой взгляд, чувство мести: «Воспитаю несмотря ни на что! Назло всему!» Назло ушедшему Беку, назло собственной неудачливой юности, назло себе (она ведь так боготворила мужа первое время их знакомства), назло даже самим детям, которые, кажется, только тем и занимаются, что мешают воспитывать себя! Воспитание назло неотделимо от властности и лжи. В нем нет места признанию собственных ошибок и взаимному уважению. Оно порождает комплексы и злобу. Выросшие в таких условиях часто переносят свои детские впечатления на вообще понятие «семейная жизнь». Она кажется им каким-то изнурительным бременем, сковывающим свободу человеческой самореализации. Выросши, дети Перл, кроме среднего, Эзры, с радостью оставляют материнское гнездо, казавшееся им тюрьмой, и не очень-то охотно навещают его, даже став совершенно самостоятельными людьми.

На протяжении всего романа семья Тулл собирается тихо и чинно пообедать в ресторане, принадлежащем Эзре, ресторане с символическим названием «Тоска по дому». И каждый раз семейный обед кончается ссорой — сталкиваются характеры, самолюбия, никто не хочет уступить и смолчать. Самые близкие по крови люди кажутся чужими друг другу. Мысленным взором Эзра «увидел… пустынный тротуар, по которому, отвернувшись друг от друга, идут члены их семьи».

Более того, в дальнейшей жизни дети часто поступают как бы назло своему детству — замкнутый круг!

Пожалуй, наиболее очевидно прослеживается это в судьбе старшего сына, Коди. С самого раннего возраста Коди испытывает болезненное чувство зависти к своему брату. Брат представляется Коди маминым любимчиком, везунчиком, который совершенно недостоин милостей судьбы и людей. Интересно наблюдать, как автор, с одной стороны, «подкрепляет» придирки и подозрения Коди, с другой же — показывает их преувеличенность, а временами просто маниакальность.

Коди становится преуспевающим деловым человеком, экспертом по научной организации труда, а детское чувство зависти к брату не проходит, принимая новые формы. Он отбивает невесту у Эзры. Отбивает не из любви, а опять-таки назло, из самолюбия и болезненного тщеславия. Приносит ли это ему облегчение? Вряд ли. Комплексы, приобретенные в детстве, продолжают жить. В какой-то момент кажется, что вся жизнь Коди подчинена одной цели — ущемить брата, сделать ему больно.

libking.ru

Энн Тайлер - Обед в ресторане Тоска по дому

Младшая из детей Перл - Дженни - в отличие от братьев предстает в романе словно сотканной из разных лоскутков - разных черточек характера. Иногда создается впечатление, что под именем Дженни существуют как бы разные люди. Однако все это - она. А разность вызвана тем, что характер Дженни дан в развитии, в нелегком пути к счастью, а главное - к самой себе. Кроме того, автору удивительно точно удалось передать состояние женщины, обусловленное различными поворотами судьбы. Одна среда - и перед нами один человек; что-то резко изменилось в жизни - и он уже, как говорится, "тот, да не тот". Дженни по профессии детский врач, и это, конечно же, очень важно для идеи романа. Но еще важнее личная судьба Дженни. Будучи уже второй раз разведенной, она выходит замуж за Джо - человека, от которого жена ушла, оставив шестерых детей. Да и у Дженни есть дочь - ребенок от второго брака. И Дженни с поистине потрясающей самоотверженностью берется за создание новой семьи. Сколько мудрости, любви и тепла, оказывается, существует в человеке. И как прекрасен он, посвящая себя другим. Впрочем, Дженни живет и для себя. В этом ее главное различие с матерью. Она не "делает что-то для чего-то", а вольно существует в этом детском хороводе и дома, и на работе. И получает от этого счастье, несравнимое с другими жизненными благами.

В романе "Обед в ресторане "Тоска по дому"", казалось бы, нет широких социальных обобщений. Однако жизнь и быт сегодняшней Америки даны Энн Тайлер с почти документальной точностью и жестокостью. Условия жизни и духовный мир рядовых американцев впечатляют тем сильнее, что никак не подчеркиваются автором, а свободно вплетаются в неторопливое повествование, побуждая нас к собственным выводам.

Вот чему учит сына Бек Тулл (еще до своего ухода из семьи): "Никогда не доверяй людям, которые начинают фразу со слов откровенно говоря… Если хочешь что-нибудь продать, никогда не смотри покупателю прямо в глаза… Мы можем рассчитывать только на себя…"

Это заповеди человека, желающего чего-то достичь в американском обществе. И хотя Коди Тулл будет вспоминать наставления отца с иронией, он окажется вполне способным учеником… Как кошмар проходит в жизни Эзры война США в Корее, беспрестанно беспокоящая его воображение… Вскользь упоминается женщина, у которой сын подорвался на мине за тысячи километров от родного дома…

Но, пожалуй, более всего впечатляет тема, составляющая важнейшее звено в цепи мироощущения автора, - тема невозможности человека показать свое лицо. Ведь на человеческом лице, если оно искренне, читается все - и радости, и печали. И не дай бог, люди узнают, что у тебя что-то не в порядке. Америка не любит неудачников. Пожалуй, в этом заключается причина и властного, мучающего себя и других характера Перл Тулл, и вызывающей агрессивности Коди, и отчаянного стремления Дженни выйти замуж. Только бы не хуже, чем у других. Не важно, кем ты являешься на самом деле и что из себя представляешь, важно - кто ты в глазах общества. И потому - прочь угрызения совести, нерешительность, раскаяние! Побеждает сильнейший!

Незадолго до своей смерти Перл почти совсем теряет зрение. И часто просит Эзру почитать вслух записи в ее дневнике. Записям этим почти три четверти века. День за днем читает Эзра о ныне кажущихся ничтожными, а в свое время таких важных событиях: "Ездила с Алисой в город. В магазине у мистера Солтера взвесилась на новых весах…", "Купила десять ярдов полушерстяной ткани пурпурного цвета…", "Сварила шоколадное бланманже для нашего кружка литературы и искусства…", "Еще раз взвесилась в магазине мистера Солтера…" - и ничто не отражается на лице Перл. Ни радость, ни осуждение, ни печаль. Но вот одна запись привлекает ее внимание.

"- "Сегодня рано утром, - прочел он вслух, - пошла за дом полоть огород. Стояла на коленях на земле возле конюшни, в грязном фартуке, пот струился по спине. Я вытерла лицо рукавом, потянулась за совком и вдруг подумала: ей-богу, сейчас я совершенно счастлива".

Мать перестала качаться, замерла.

- "…из окна дома Бедлоу слышались звуки фортепиано, девочка разучивала гаммы… навозная муха жужжала в траве, и я поняла, что стою на прелестной маленькой зеленой планете. Не знаю, что меня ожидает, но у меня была эта минута. И она принадлежит мне…" - На этом запись обрывалась. Эзра умолк.

- Спасибо, сынок, - поблагодарила мать. - Не надо больше читать".

Энн Тайлер - блестящий мастер художественной детали. Лейтмотив одиночества героев романа выразительно передается и через окружающую их обстановку - приходящие в упадок города, разрушающиеся вокзалы, однообразный городской пейзаж - и через судьбы второстепенных персонажей (друга Эзры Джосайи, миссис Скарлатти, посетителей ресторана). Большинство людей в романе одиноки, неприкаянны, несчастливы.

При всем этом "Обед в ресторане "Тоска по дому"" нельзя назвать произведением пессимистичным, безысходным. Автор избегает легких решений судеб, "хеппи-энда", однако наполняет роман верой в общность людей, в возможность человека проявить в своей жизни лучшие черты, которыми одарила его природа, существовать счастливо и свободно. С большой теплотой выписаны характеры Люка - сына Коди и Рут, - детей Джо и Дженни. Пусть они будут лучше своих родителей! Пусть жизнь улыбнется им шире!

Советскому читателю известен роман Энн Тайлер "Блага земные", а вошла Тайлер (род. в 1941 г.) в американскую литературу в 60-е годы (первый роман "Если утро когда-нибудь настанет" вышел в 1964 году), после окончания университета, на волне "молодежного романа" - волне произведений о молодом поколении Америки, созданных молодыми же писателями. Кризис представления о "великой и справедливой Америке", бушевавший в то время в связи с войной во Вьетнаме, а позднее с Уотергейтом, нашел отражение в творчестве Энн Тайлер. Все ее произведения (девять романов, многочисленные рассказы) посвящены теме гуманных отношений между людьми.

Роман "Обед в ресторане "Тоска по дому"" отмечен в США рядом литературных премий. Надеемся, что советский читатель прочтет его с интересом.

Энн ТайлерОбед в ресторане "Тоска по дому"

1. Вы должны это знать

Незадолго до конца странная мысль пришла в голову Перл Тулл. Губы ее дрогнули, дыхание участилось, и сын, сидевший рядом, наклонился к ней.

- Вам бы надо… - прошептала она. - Вам бы надо было завести…

Вам бы надо было завести еще одну мать - вот что она имела в виду, - так же как мы завели еще детей, когда наш единственный ребенок едва не умер. Ее первенцем был Коди. Не Эзра, который сейчас сидел рядом, а Коди, шалун и непоседа, трудный мальчик, их поздний ребенок. Они с мужем решили: хватит одного. И вот Коди заболел крупом. В 1931 году болезнь эта считалась очень опасной. Перл совсем потеряла голову. Повесила над детской кроваткой байковую простыню. Поставила на горячую плиту сковородки, кастрюли, ведра с водой. Собирала под простыней пар. Мальчик дышал прерывисто и тяжело - казалось, что-то тащат сквозь утрамбованный песок. У него был сильный жар. Волосы прилипли к вискам. К утру он заснул. Перл уронила голову на грудь и уснула в кресле-качалке, так и не выпустив из рук металлическую перекладину кроватки. Бек был в отъезде - он вернулся домой, когда самое страшное осталось позади; Коди уже ковылял по комнате, правда, еще хлюпал носом и слегка покашливал, но Бек и внимания на это не обратил.

- Я хочу еще детей, - объявила ему Перл.

Он воспринял ее слова с удивлением, но не без удовольствия. Напомнил, как она говорила, что слышать не может о еще одних родах.

- Я хочу еще детей, - повторила она, потому что во время болезни сына с ужасом думала: если Коди умрет, что у нее останется? Маленький, взятый в аренду домик, обставленный тщательно, с любовью, детская с картинками из сказок и, конечно, Бек. Но Бек вечно занят в корпорации "Таннер", чаще в разъездах, чем дома. И даже дома у него только и разговоров что о работе: кто преуспевает, кто разоряется, кто распускает сплетни за его спиной и возможно ли продвижение по службе в столь трудные времена. - Не понимаю, - сказала Перл, - как это я могла решить, что нам достаточно одного ребенка.

Однако все оказалось не так просто, как она думала. Вторым был Эзра - такой милый и неуклюжий, что сердце разрывалось глядеть на него. Теперь она жила в еще бо́льшем страхе. Лучше было бы остановиться на Коди. Но и появление Эзры не стало ей уроком. После Эзры родилась Дженни, девочка, - какое удовольствие наряжать ее, причесывать то так, то эдак. Иметь девочку - роскошь, думала Перл, а все же не могла отказаться и от Дженни. И теперь жила в постоянном страхе потерять не одного, а троих. И все-таки, считала Перл, мысль была неплохая: иметь "запасных" детей, подобно тому как покупают запасные шины или к каждой новой паре чулок бесплатно добавляют третий, запасной.

- Вам бы надо было позаботиться о запасной матери, Эзра, - сказала она. А может, только хотела сказать. - Вы такие неприспособленные. - Но, видно, не сумела произнести ни слова, так как услышала, что сын снова откинулся в кресле и перевернул журнальную страницу.

Весной 1975 года, более четырех лет назад, она стала терять зрение и с тех пор ни разу отчетливо не видела Эзру. Все расплывалось перед глазами, и Перл пошла к врачу выписать очки. Тот сказал, все дело в сосудах. Как-никак ел уже за восемьдесят. Но врач не сомневался, что дело поправимое. Он послал ее к другому окулисту, тот - еще к кому-то… В конце концов они пришли к выводу, что помочь ей ничем нельзя. Необратимые возрастные изменения.

- Ну и развалина же я стала, - сказала она детям, - видно, зажилась на этом свете. - И усмехнулась.

profilib.net

Обед в ресторане «Тоска по дому»

 

3. Погублена любовью

I

Может, когда-нибудь Дженни Тулл и станет красавицей, но старикам, которые это предсказывали, едва ли суждено дожить до той поры, а сверстники не находили в ней ничего особенного. В свои семнадцать лет она была худенькой строгой, серьезной девушкой. Кости у нее так выпирали, что казалось, вот-вот проткнут кожу. К великому огорчению матери, она постоянно сама кромсала свои жесткие темные волосы — то «под горшок» обкорнает, то челку косо выстрижет, а захочет подправить, так до того укоротит, что страшно смотреть. Ее одноклассницы (в 1952 году) щеголяли в пышных юбках и кокетливых блузочках с воротничками-стойками, а Дженни ходила в старомодных материнских платьях — такие, с подложенными плечиками и зауженной юбкой, носили в сороковые годы. Мать терпеть не могла неопрятные спортивные туфли и покупала Дженни прочные коричневые полуботинки на шнурках — вроде тех, в каких разгуливали ее братья. Каждое утро Дженни тащилась в школу хмурая, с раздраженным видом. Неудивительно, что почти никто с ней не разговаривал.

Теперь она впервые осталась в доме на положении единственного ребенка. Коди уехал в другой город учиться. Эзра поступать в колледж отказался; он нашел себе (временную, как откровенно надеялась мать) работу на резке овощей в ресторане Скарлатти, а когда его решили повысить — перевести на соусы, — он получил повестку о призыве в армию. Никто в семье не мог и вообразить, чтобы медлительный, неуклюжий Эзра, спотыкаясь на каждом шагу о собственный штык, с трудом пробирался по Корее. Вот если у него обнаружат какой-нибудь дефект позвоночника или нелады со зрением, это спасет его от армейской службы. Но нет, его признали годным, и в феврале он отправился на юг для прохождения военной подготовки. Пока он собирался в дорогу, Дженни сидела на его кровати. Ее растрогало, что он берет с собой маленькую блок-флейту грушевого дерева, которую купил на первые заработанные деньги. Видимо, он не вполне представлял себе, что его ожидает. По обыкновению неторопливо и осторожно Эзра разбирал вещи — в одну сторону то, что хотел взять с собой, в другую то, что оставит на хранение в подвале. Мать надумала сдать его комнату, поэтому нужно было навести порядок. Постель Коди была уже готова принять нового жильца, свежие простыни и одеяла натянуты на узком матраце, как кожа на барабане, а спортивные принадлежности Коди уложены в картонки и спрятаны.

Дженни наблюдала, как Эзра достает из комода майки, почти все дырявые. (Почему-то у него всегда был сиротский вид.) Он стал совсем взрослым — крупный, ширококостный мужчина, — только лицо с широко раскрытыми глазами, пушком на щеках и нежными губами школьника еще оставалось по-детски округлым. Волосы — будто слои шелка, от желтого до бежевого. Дженни знала, за ним постоянно бегали девчонки, но он был чересчур застенчив и, возможно, даже не замечал этого. Он шел по жизни рассеянно и задумчиво, словно решая в уме какую-то сложную математическую головоломку. Казалось, стоит ему найти ответ, и он тут же вскинет голову. Увы, ответа он не находил.

— Когда я уеду, — сказал он Дженни, — заходи иногда в ресторан Скарлатти.

— Зачем?

— Ну просто так, поговорить с миссис Скарлатти. Узнать, все ли у нее в порядке.

Миссис Скарлатти уже много лет была без мужа, если такой вообще когда-то существовал, а единственный ее сын недавно погиб на войне. Дженни понимала, что живется ей, видимо, очень одиноко. Миссис Скарлатти, мрачная яркая женщина, одевалась по последней моде, точно бросала вызов обитателям окрестных кварталов. Дженни чувствовала себя оскорбленной. Как же она будет с ней разговаривать? Но для Эзры Дженни была готова на все. Она кивнула в знак согласия.

— И с Джосайей тоже, — добавил Эзра.

— С Джосайей?!

Это было еще труднее, просто невозможно, честно говоря. Джосайя Пейсон, друг Эзры, двухметровый верзила, дерганый, с бессвязной речью… Каждому известно, что у него «не все дома». В школе его вечно дразнили, а заодно и Эзру, допытывались у Дженни, почему ее брат водится с таким придурком. Мол, яснее ясного: Джосайе место в «психушке» и надо его туда упрятать.

— Я не могу разговаривать с Джосайей, — сказала Дженни. — У него же ничего не разберешь.

— Разберешь, — успокоил сестру Эзра. — Ведь он же говорит по-английски, правда?

— Но он тараторит, бормочет, заикается.

— Это когда его дразнят. А так он вполне нормальный. Вот если бы мама разрешила хоть разок позвать его к нам домой, ты бы увидела, что он совершенно нормальный парень. Не глупее нас с тобой, а может, даже умнее.

— Ну, тебе лучше знать… — сдалась Дженни.

Однако Эзра ее не переубедил.

После отъезда Эзры Дженни вдруг пришло в голову, что говорил он с ней исключительно о чужих людях. Ни слова о том, чтоб позаботиться о матери. Может, он считал, что Перл позаботится о себе сама. Она и впрямь была весьма самостоятельным человеком. А между тем, проводив Эзру, мать как-то сникла. И все медлила, все не сдавала его комнату.

— Я знаю, деньги нам не помешают, — сказала она Дженни. — Но сейчас я просто не в силах. Комната еще хранит его запах. Вот разве что проветрить… Понимаешь, он как будто до сих пор живет там. Заглянешь, а в воздухе что-то теплое. По-моему, с жильцом надо повременить.

Так они и жили вдвоем. Ошеломленная пустотой большого дома, Дженни чувствовала себя еще более невесомой. Когда после полудня она возвращалась из школы, мать была на работе. Дженни открывала дверь и осторожно входила в дом. Иногда, едва переступив порог, улавливала в глубине дома какое-то словно бы внезапно возникшее или прервавшееся движение. Сердце громко стучало, она замирала, настороженная, как лань, но страхи ее были напрасны. Закрыв дверь, она поднималась к себе в комнату, включала настольную лампу и переодевалась. Аккуратная, старательная девушка, она вешала платья в шкаф, следила за своими вещами, педантично раскладывала на письменном столе тетради, карандаши, учебники, потом поправляла настольную лампу. Потом принималась за уроки и методично выполняла все домашние задания. В мечтах она видела себя врачом, а это означало, что придется добиваться стипендии. Последние три года в средней школе у нее были сплошь отличные оценки.

В пять вечера Дженни спускалась вниз и чистила картошку или жарила курицу (Перл оставляла на кухонном столе записку, что надо сделать). А вскоре появлялась и сама Перл.

— Ну и дела! — рассказывала она. — С этой старухой Пендл просто наказание. Дождется, когда я пробью ей чеки, а потом говорит: «Погодите-ка, я сосчитаю. Ох, таких денег у меня с собой нет». И начинает рыться в своем драном тряпичном кошельке. А очередь стоит…

Мать надевала фартук и сменяла Дженни у плиты.

— Подай-ка соль, дочка. От наших парней — ни слова. Совсем, видно, забыли о нас. Вдвоем мы с тобой остались, ты да я.

И действительно, они остались вдвоем, но дом их полнился отзвуками прошлого — будто и озорной забавник Коди был рядом, и миролюбивый Эзра. И когда Дженни с матерью садились за стол, воцарялось тягостное молчание. «Налей себе молока, дорогая». «Возьми фасоли». Порой Дженни ловила себя на мысли, что даже отец напоминал им о своем отсутствии, хотя, сколько ни силилась, не могла нарисовать в воображении его лицо и мало что помнила о том времени, когда он жил вместе с ними. Естественно, в разговорах с матерью она об этом не заикалась. Они болтали о разных пустяках, роняли ничего не значащие фразы, осторожно обходили острые углы.

— Ну как эта бедняжка Джулия Кэррол, Дженни? Ты не заметила, она все худеет?

Дженни знала, что на самом деле мать человек страшный: властная, вспыльчивая, неуправляемая. Ее сухие, словно соломенные, ресницы, они что, появились в результате огромного пожара? А бесцветные волосы — разве не потрескивали они от электрических разрядов в пучке; и разве не сужались ее зрачки до размера булавочной головки? Кто из детей мог забыть ее обжигающие пощечины? Лапки жемчужного кольца, подаренного мужем в день помолвки, — разве не рассекали они до крови губу Дженни? Она на всю жизнь запомнила, как однажды мать спустила Коди с лестницы, видела, как Эзра, подняв над головой руки, пригнувшись, защищался от материнских ударов. Сколько раз мать припечатывала к стене ее, Дженни, обзывала змеей, тараканом, соплей, гадиной! А вот сейчас сидит перед ней и участливо расспрашивает, не похудела ли Джулия Кэррол. В глубине души у Дженни затеплилась надежда, что времена изменились. Может, прежде все происходило по вине братьев. Может, теперь они с матерью — умные как-никак женщины — сумеют жить без этих отвратительных сцен. Но твердой уверенности у Дженни все-таки не было. И вечерами, после того как Перл целовала ее в лоб, Дженни уходила спать и видела один и тот же сон: нацисты топают вверх по лестнице, а мать с диким, сатанинским смехом вытаскивает дочь из тайника, обвиняет ее в грехах и преступлениях, о которых та понятия не имеет, а потом сухим, учтивым тоном объясняет, что воспитывает дочь затем, чтобы живьем съесть ее.

Коди писал домой редко, а если и присылал письма, то лаконичные и деловитые. «На весенние каникулы домой не приеду; все отметки, кроме французского, у меня хорошие; на новой работе платят больше, чем на старой».

Эзра бросил им открытку, как только добрался до места. А три дня спустя отослал письмо, в котором описывал свою военную жизнь. Письмо Эзры было длиннее, чем несколько вместе взятых писем Коди, но в нем не было того, что интересовало Дженни. «Есть тут один парень, тоже из Мэриленда, — писал Эзра, — в другом бараке, но я с ним еще не говорил и думаю, он не из Балтимора, а из другого города, о котором я ничего не знаю, так что мы вряд ли…» О чем же, собственно, шла речь? Есть ли у него друзья? Раз люди живут бок о бок, почему бы им не поговорить? Дженни опасалась, что окружающие чуждаются Эзры или, что еще хуже, издеваются над его неуклюжестью. Какой же из него солдат? «Но я очень много узнал о своей винтовке, — сообщал он, — вот бы Коди удивился!» Она пыталась мысленно увидеть, как длинные, тонкие пальцы Эзры чистят и смазывают винтовку. Она понимала: брат все-таки справляется со своими обязанностями, но как именно — трудно сказать. Она вообразила себе Эзру на стрельбище — вот он лежит на животе в пыли, держа палец на спусковом крючке. Взгляд у него задумчивый. Как же он сумеет попасть в цель? «Говорят, скоро нас отправят в Корею, — писал он, — осталось только…» Господи, да его же прихлопнут там как муху! Он знает лишь один способ защиты — прикрыть голову руками и увернуться.

«Я часто думаю о ресторане Скарлатти и о том, как чудесно пахнет салат, когда режешь его и бросаешь в миску», — писал он. Первый намек на тоску по дому, если только это в самом деле тоска. Перл ревниво потянула носом:

— Как будто у салата есть запах!

Дженни тоже рассердилась: лучше бы вспомнил, как они по понедельникам, вечерами, лежали на полу возле приемника и слушали джаз. Дался ему этот ресторан! И тут в душе ее шевельнулся червячок беспокойства. Ведь она что-то не сделала, что-то, чего ей делать не хочется… Ах да, не проведала миссис Скарлатти. Неужели Эзре и вправду хотелось, чтобы она сдержала свое обещание? Нет, не мог он ждать этого от нее. Впрочем, Эзра как раз и мог. Он мыслил более чем прямолинейно.

Она сложила письмо Эзры и сунула его в карман. Потом надела пальто и пешком направилась на Сент-Пол-стрит к узкому кирпичному зданию, втиснутому между конторами и магазинами.

В этом районе ресторан Скарлатти был единственным фешенебельным заведением. Там только ужинали, как правило, люди состоятельные, приезжавшие сюда из богатых кварталов. В этот час — около половины шестого — ресторан был еще закрыт. Она подошла к черному ходу, куда несколько раз приходила вместе с Эзрой, обогнула два мусорных бака с увядшей зеленью, поднялась на крыльцо и постучала. Потом приложила ладонь козырьком к окну и заглянула внутрь.

Мужчины в грязных фартуках сновали по кухне — пар, нержавеющая сталь, лязгающие крышки кастрюль, огромные чаны, полные нашинкованных овощей. Немудрено, что никто не услышал ее стука. Дженни повернула ручку — заперто. Хотела постучать еще раз, погромче, и тут увидела миссис Скарлатти. Ссутулив плечи, та стояла у входа в зал — с зажженной сигаретой в руке, бледная, в узком черном платье. Дженни не могла разобрать слов, но слышала хриплый равнодушный голос миссис Скарлатти. Дженни обратила внимание на ее прическу: черные волосы были зачесаны вправо, как у сверхмодных манекенщиц из журнала «Вог». И голова ее тоже клонилась вправо, будто эта женщина несла непосильную ношу, какой-то тяжкий груз, связанный с мужчинами и жизненным опытом. И Эзра был знаком с этой особой! И чувствовал себя с ней легко и свободно! Беспокоился о ней! Подумать только! Дженни повернулась и зашагала прочь. До нее внезапно дошло, что братья выросли и покинули дом. Они уже не такие, какими она их помнила: Эзра уже не школьник, играющий на бамбуковой дудочке; да и Коди, победоносно бросавший игральные кости на старую доску «Монополии», уже не тот. Ей вспомнилась выцветшая байковая рубашка, которую Эзра носил не снимая, так что казалось, она приросла к нему. Вспомнилось, как он покачивался, засунув руки в задние карманы брюк, или, когда не знал, что ответить, буравил землю носком кеда. А как — когда она сидела у себя в комнате, зареванная после очередного скандала с матерью, — он утешал ее. Прокрадывался вниз, на кухню, и приносил ей кружку горячего молока с медом и корицей. Он молниеносно улавливал настроение каждого из членов семьи и в знак безмолвной поддержки тут же предлагал еду или питье.

Дженни прошла по переулку и, вместо того чтобы идти к дому, свернула сначала на Бушнелл-стрит, а оттуда на Патнем-стрит. Холодало, пришлось застегнуть пальто на все пуговицы. Миновав три квартала Патнем-стрит, она очутилась перед зданием таким старым и унылым, что его можно было принять за бывший склад, если бы не вывеска: «Том и Эдди. Авторемонтная мастерская». Раньше она часто приходила сюда за Эзрой, но никогда не переступала порога, а ждала брата у въезда. Теперь же она вошла в темноту и огляделась. Том и Эдди, как она поняла, разговаривали с каким-то человеком в темном костюме; один из них держал в руке скоросшиватель. В глубине мастерской Джосайя Пейсон бил по крылу пикапа огромной резиновой кувалдой. Осколок воспоминания пронзил Дженни, загадочный обрывок давнего-давнего прошлого. Джосайя на школьном дворе яростно размахивает то ли обрезком трубы, то ли металлическим стержнем, со свистом рассекающим воздух, и выкрикивает какую-то несуразицу, а Эзра, защищая его, стоит между ним и толпой мальчишек. «Все будет о’кей, ребята, вы только уходите!» — говорит Эзра. А что было потом? Чем это кончилось? С чего началось? Она не помнила. А сейчас Джосайя орудовал кувалдой. Он был непомерно высокий и худой, точь-в-точь остов какой-то незавершенной скульптуры. Коротко подстриженные черные волосы торчали ежиком, костлявое лицо блестело, кривые, находящие один на другой зубы были так стиснуты, словно он собирался разгрызть их и выплюнуть.

— Джосайя!.. — робко окликнула она.

Он опустил кувалду и взглянул на нее. А может, куда-то еще? Глаза у него были черные, как вар, без век, восточного разреза. Не поймешь, куда они смотрят. Он швырнул кувалду на груду мешковины и, сияя от счастья, ринулся к Дженни.

— Сестра Эзры! — сказал он. — Эзра!

Она улыбнулась и зябко обхватила руками свои локти.

Джосайя остановился перед ней и провел пальцами по волосам. Руки у него были чересчур длинные.

— Как Эзра? — спросил он.

— Все о’кей.

— Ом не ранен, не…

— Нет.

Эзра был прав. Джосайя говорил вполне внятно, и голос у него был по-мужски низкий. Но он не знал, куда девать руки, — стал тереть их, словно пытался соскрести с ладоней грязь или машинное масло, а то и кожу. Она заметила, что Том и Эдди прервали разговор и с любопытством поглядывают на них.

— Выйдем, — предложила она Джосайе, — я дам тебе почитать его письмо.

Уже сгустились сумерки, но Джосайя все равно взял у нее письмо и пробежал глазами по строчкам. Между его бровями пролегла глубокая складка, будто продавленная острием топора. Она заметила, что старый комбинезон Джосайи тщательно выстиран, но брюки так коротки, что из-под них виднеются съехавшие белые носки и волосатые икры. Губы его с трудом смыкались, подбородок от напряжения вытянулся.

Он вернул ей письмо. Трудно сказать, что он там вычитал.

— Если бы разрешили, — сказал он, — я бы пошел с ним. С радостью. Но они сказали, я слишком высокий…

— Слишком высокий?

Надо же! А она и не подозревала, что из-за этого могут не взять в армию.

— Так что пришлось остаться здесь, — сказал он. — Но я не хотел. Не собираюсь ишачить в этой мастерской всю жизнь. Займусь чем-нибудь другим.

— Чем же, например?

— Пока не знаю. Наверное, подыщу что-нибудь вместе с Эзрой, когда он вернется из армии. Он часто заходил сюда ко мне. Глянет, бывало, на все это и скажет: «И как ты только выдерживаешь? Такой грохот. Надо подыскать тебе что-нибудь другое». Но я не знал, где искать. А теперь Эзра уехал. Грохот — это еще куда ни шло, плохо, что летом здесь жарко, а зимой холодно. И от холода у меня на ногах болячки и зуд.

— Может, это цыпки, — сказала Дженни.

Она уже ничуть не робела. Казалось, они с Джосайей знакомы всю жизнь. Она провела ногтем по сгибу письма Эзры. Джосайя смотрел то ли на нее, то ли сквозь нее и хрустел пальцами.

— Скорей всего, я наймусь на работу к Эзре, когда он откроет свой ресторан, — сказал Джосайя.

— С чего ты взял? Эзра и не думает открывать свой ресторан.

— Нет, думает.

— Ну зачем ему это? Соберется с силами, поступит в университет и станет учителем.

— Кто это тебе сказал? — спросил Джосайя.

— Мама. Она говорит, у него терпения хватит. Кто знает, может, он даже профессором станет, — сказала Дженни и тотчас засомневалась. — Ты же понимаешь, ресторан — это не на всю жизнь.

— Почему?

Она не знала, что ответить.

— У Эзры будет такой ресторан, куда люди станут приходить просто, как на семейный обед, — объяснил Джосайя. — Он будет готовить каждый день всего лишь одно блюдо и будет сам раскладывать еду по тарелкам, все самое сытное и полезное, как в настоящей домашней кухне.

— Это тебе сам Эзра сказал?

— Совсем как дома.

— Ну, не знаю… А может, люди ходят в ресторан, чтобы забыть о доме?

— Такой ресторан сразу прославится на весь город, — сказал Джосайя.

— Ты его не так понял, — сказала Дженни. — Как ты мог поверить в такую чушь?

И вдруг он без всякого предупреждения стал прежним Джосайей, таким, каким она его помнила. Голова у него дернулась вниз, как у марионетки с оборванными нитками.

— Мне пора, — сказал он.

— Куда ты спешишь?

— Не хочу, чтобы они на меня орали.

И, не попрощавшись, он вприпрыжку побежал в мастерскую. Дженни смотрела ему вслед с таким сожалением, как будто это был сам Эзра. Джосайя так ни разу и не оглянулся.

Коди писал, что его приглашают на переговоры в крупные корпорации. После окончания университета он хотел заняться коммерцией. Эзра сообщал, что может теперь свободно прошагать без отдыха два десятка миль. Перл и Дженни мало-помалу перестали удивляться, что он солдат. В конце концов, он из тех, кто терпеливо и безропотно выполняет свои обязанности. Напрасно Дженни волновалась. Мать тоже немного успокоилась.

— Как видно, все к лучшему, — сказала она. — Служба в армии зачастую идет парням на пользу, у них появляется возможность обдумать все как следует, собраться с мыслями. Вот увидишь, он вернется из армии и поступит в университет. А потом наверняка и сам захочет преподавать.

Дженни ни слова не сказала матери про ресторан.

После того, первого раза она еще дважды навещала Джосайю. После уроков заглядывала в мастерскую, и Джосайя выходил к ней на улицу; он стоял, размахивая руками и глядя куда-то вдаль, и говорил об Эзре.

— Я тоже получил от него письмо. Оно у меня дома. Пишет, их заставляют делать большие переходы.

— По двадцать миль, — уточнила Дженни.

— Да еще в гору.

— Наверное, он здорово окреп.

— Он всегда любил ходить пешком.

Когда Дженни зашла в мастерскую в третий раз, было почти совсем темно. Дженни задержалась на спевке. Джосайя собирался уходить. Он надевал куртку в крупную неяркую темно-синюю и бордовую клетку. Ей вспомнились куртки, которые носят мальчики в начальной школе.

— Этот Том… — Джосайя с ожесточением засунул кулаки в карманы куртки. — И Эдди тоже хорош. — Он быстро зашагал по тротуару. Дженни едва поспевала за ним. — Разговаривать по-человечески не умеют. И думать не желают, каково человеку, и знать не хотят, что чувства у него как и у всех других…

Дженни отстала, решив, что ему лучше побыть одному, но через несколько шагов он остановился и обернулся, поджидая ее.

— Я ведь живой человек? — сказал он, когда она поравнялась с ним. — Разве мне приятно, когда на меня орут? Вот жить бы где-нибудь в лесу, чтоб никто меня не дергал. Кругом тихо-тихо. А я бы разбил палатку, залез бы в спальный мешок…

Он повернулся и зашагал так быстро, что Дженни пришлось бежать за ним.

— Я совсем было решил уволиться, — сказал он.

— Почему же не уволился?

— Маме нужны деньги.

— Ну, ты бы мог найти другую работу.

— Не так это просто.

— Почему?

Джосайя не ответил. Они миновали плохонький ювелирный магазин, булочную, многоквартирный дом с приветливо светящимися в темноте окнами. И вдруг он предложил:

— Может, зайдешь к нам поужинать?

— Что? Нет, не могу.

— Эзра часто у нас ужинал, — сказал он, — пока не стал работать в ресторане, потом он уже не мог уходить по вечерам. Мама всегда рада была поставить на стол еще одну тарелку. В любое время. А вот твоя мама редко его отпускала. Она меня не любит.

— Ну…

— Может, все-таки зайдешь?..

Дженни остановилась и неожиданно для себя сказала:

— С удовольствием.

Джосайя нисколько не удивился (зато сама Дженни была потрясена). Промычав что-то, он помчался дальше. Космы черных волос торчали во все стороны. Он провел ее по узкой улочке, потом по незнакомому переулку.

С фасада дом Джосайи был очень похож на их — стандартный кирпичный дом с небольшим палисадником. Но они подошли с другой стороны, где он имел довольно обшарпанный вид из-за посеревшей деревянной пристройки, оказавшейся холодным тамбуром с потрескавшимся линолеумом на полу. Джосайя остановился, снял куртку, взял у Дженни пальто и повесил его вместе с курткой на крючки возле двери.

— Мама! — крикнул он и повел Дженни на кухню. — У нас к ужину гости, мама!

Миссис Пейсон, маленькая пухленькая женщина в темном, землистого цвета, платье, стояла у плиты. Она напомнила Дженни неприметную бурую птичку. Лицо у нее было круглое, гладкое, лоснящееся. Она взглянула на Дженни и улыбнулась. Джосайя так и не догадался их познакомить, и Дженни представилась:

— Дженни Тулл.

— Вот как! Ты не родня Эзре?

— Я его сестра.

— До чего я люблю этого паренька. — Миссис Пейсон сняла с плиты кастрюлю и поставила ее на стол. — Когда его призвали, я плакала горькими слезами. Джосайя тебе говорил? Просто рыдала. Ведь он был мне как сын. Часто приходил к нам… — Она поставила на стол три прибора, а Джосайя разлил в стаканы молоко. — Никогда не забуду, — продолжала миссис Пейсон, — когда умер отец Джосайи, Эзра пришел и долго сидел у нас. Приготовил нам еду, сварил какао. Я ему говорю: «Эзра, мне неловко, что ты здесь с нами, а не дома со своей семьей». А он отвечает: «Ничего, миссис Пейсон, не беспокойтесь».

Когда же это могло быть? — подумала Дженни. Эзра словом не обмолвился о смерти мистера Пейсона.

На ужин были спагетти и салат, а на сладкое — шоколадный торт. Дженни старалась есть поменьше — дома опять придется ужинать, чтобы мама не догадалась; а Джосайя все время просил добавки. Миссис Пейсон только успевала ему подкладывать.

— Посмотреть на него, — сказала она, — не подумаешь, что столько ест, правда? Тощий как жердь. Наверное, мальчик все еще растет. — Она засмеялась, и Джосайя, потупившись, смущенно улыбнулся — худущий, сутулый, неуклюжий мужчина.

Никогда раньше Дженни не приходило в голову, что Джосайя чей-то сын, драгоценнейшее сокровище какой-то женщины. Его короткие черные ресницы были опущены, голова с ежиком волос склонилась над тарелкой. Он был уверен, что хотя бы здесь его любят. Дженни отвела глаза.

После ужина она помогла миссис Пейсон вымыть посуду, расставила чистые тарелки и стаканы на открытых крашеных-перекрашеных полках. Дома мать, наверное, уже с ума сходит, но Дженни нарочито медленно перетирала каждую вилку. Потом Джосайя пошел проводить ее.

— Приходи еще! — крикнула миссис Пейсон, стоя в дверях. — И застегни пальто как следует!

Дженни вспомнила сказку о Джеке Великане и бобовой плети… А может, это была какая-то другая сказка, в которой бедная вдова, честная добрая женщина, живет в хижине со своим сыном. В сравнении с этим и холод темных улиц, и облик ее собственной суетливой матери казались ей хрупкими, лишенными той мягкой цельности, что была свойственна жизни Джосайи.

Они молча шли по Кэлверт-стрит, выдыхая клубы белого пара. Пересекли улицу и поднялись на веранду Дженниного дома.

— Ну вот, — сказала Дженни, — спасибо, что пригласил меня, Джосайя.

Джосайя, неуклюже дернувшись всем телом, подался вперед. Ей показалось, он хочет что-то сказать. Но он наклонился, заключил ее в кольцо жестких рукавов своей клетчатой куртки и поцеловал в губы. Сначала она не сообразила, что происходит, потом страшно огорчилась — не столько за себя, сколько за него. О, как все это грустно — он все неправильно понял. Ведь со стыда же сгорит. И как он мог так ошибиться?

Размышляя об этом (против воли прижатая к его щетинистому подбородку и жесткому рту), Дженни неожиданно увидела все его глазами — их скромный «роман» (так, наверное, он это называет), такой же неправдоподобный, как сказочное’ существование вдовы Пейсон. И ей вдруг страшно захотелось, чтобы это оказалось правдой; она остро затосковала по жизни с его матерью в их уютном доме, по простой и спокойной супружеской жизни. И ответила на его поцелуй, ощутив даже сквозь толстую одежду, как он напрягся и задрожал.

Внезапно яркий сноп света ворвался в темноту, входная дверь с шумом распахнулась, и на них обрушился голос ее матери:

— Что?! Что все это значит?

Они отпрянули друг от друга.

— Ах ты, дрянь! — закричала Перл. — Шлюха! Мерзавка! Так вот что у тебя на уме! Не удосужилась сообщить, где шляется! Дома ее нет, ужин не приготовлен! Я тут голову потеряла, места себе не нахожу, а она вот где! Целуется! Целуется с…

Не подобрав подходящего слова, мать с кулаками набросилась на Дженни и влепила ей здоровенную пощечину. Глаза у Дженни наполнились слезами. Джосайя, будто это его ударили, резко отвернулся и уставился куда-то в сторону. Губы его беззвучно шевелились.

— …с сумасшедшим, с идиотом! С дебилом! И все это назло мне. Так? — продолжала Перл. — Издеваешься надо мной? Я целыми днями надрываюсь в лавке, а она валяется в подворотнях с этим животным, с этой гориллой, разрешает ему все что угодно, лишь бы осрамить меня…

— Нет-нет-нет! — заикаясь, крикнул Джосайя.

— …лишь бы насолить мне, а я-то мечтала… А она небось прогуливала уроки, валялась с ним в кустах или на заднем сиденье в машине, а может, даже и в этом доме; откуда мне знать? Пока я надрывалась у братьев Суини…

— Нет! Нет! А-а-а! — закричал Джосайя, и Дженни увидела в полосе света белые брызги слюны. Потом он раскинул длинные, как у чучела, руки, ринулся вниз по лестнице и исчез.

С тех пор Дженни, разумеется, не встречала Джосайю. Она тщательно выбирала дорогу и никогда больше не ходила к нему, не приближалась даже к тому месту, где могла бы на него наткнуться. Дженни казалось, будто и он поступает так же, будто они по обоюдному согласию разделили город пополам.

Да и незачем ей было видеть его. Эзра писем не присылал. В один прекрасный день он явился домой собственной персоной. Однажды в воскресенье, когда Дженни спустилась к завтраку, она увидела на кухне брата. Он сидел на стуле в старых джинсах и потрепанном синем свитере, которые на время его армейской службы были пересыпаны нафталином и убраны. Но одежда висела на нем — как с чужого плеча. Дженни ужаснулась: до чего же он похудел! Короткая стрижка не шла ему. Лицо бледное, постаревшее, под глазами темные круги. Он сидел сгорбившись, зажав руки между коленями, а Перл тем временем соскребала в раковину обгорелую часть гренка.

— Ты что будешь, варенье или мед? — спросила она. — Дженни, посмотри-ка, кто к нам приехал! Эзра, целый и невредимый! Давай я налью тебе еще кофе, Эзра.

Эзра молчал, устало улыбаясь Дженни.

Выяснилось, что его демобилизовали как лунатика. Он ничего такого за собой не помнил, но каждую ночь видел один и тот же сон: он шагает по однообразной равнине, вокруг ни деревца, ни травинки, только потрескавшаяся глина, а над головой — безжизненный синий купол неба. Он медленно переставляет ноги и шагает, шагает, шагает… А по утрам у него болели все мышцы. Он думал — от дневных переходов, пока ему не объяснили, в чем дело. Всю ночь, сказали ему, он бродил по лагерю, неторопливо шагая между рядами коек. Солдаты просыпались, спрашивали: «Тулл, это ты?» И он уходил. Молча, не просыпаясь, шел куда-нибудь в другое место. Его молчание пугало некоторых солдат, особенно молодых. Посыпались жалобы. Его послали к врачу, тот дал ему коробочку с желтыми таблетками. Он стал принимать таблетки, но все равно продолжал ходить во сне, хотя иногда падал и оставался лежать до утра. Однажды, очевидно, он упал ничком, и, когда его разбудили, нос у него был в крови. Решили даже, что он сломал переносицу. Перелома не обнаружили, однако несколько дней кряду под глазами у Эзры не исчезали синяки. Затем Эзру направили к армейскому священнику, тот спросил, нет ли у него причин для беспокойства. Может быть, дома что-нибудь стряслось? Может, какая-нибудь история с женщиной? Или заболел кто-то из родных? Эзра на все вопросы ответил: «Нет». Он сказал священнику, что все в порядке. И что сам никак не возьмет в толк, отчего с ним все это происходит. Священник поинтересовался, нравится ли ему военная служба. И Эзра ответил, что это не может нравиться или не нравиться, просто через это надо пройти — вот как стоит вопрос. И добавил, что служба в армии не вполне в его вкусе, больно много крика и шума, тем не менее он вроде со всем справляется. Все идет своим чередом. Священник сказал ему, что в таком случае он должен постараться отучить себя ходить во сне. А на следующую же ночь Эзра отправился в нижнем армейском белье в городок, расположенный милях в четырех-пяти от лагеря; глаза его, безжизненные, как ночные окна, были широко раскрыты, но он крепко спал. И официантке в закусочной пришлось разбудить беднягу и попросить своего зятя отвезти его на машине в лагерь. На другой день вызвали еще одного врача. Тот задал Эзре несколько вопросов, подписал какие-то бумаги и отправил парня домой.

— И вот я здесь, — бесцветным голосом сказал Эзра. — Демобилизовали.

— Так ведь не за проступок же, — утешила его мать.

— Конечно, нет.

— Подумать только, что с тобой творилось; и ты даже слова об этом не написал.

— А чем вы могли мне помочь? — спросил он.

Вопрос этот словно состарил ее. Она сникла.

После завтрака Эзра отправился наверх, повалился на свою кровать и весь день проспал. Дженни пришлось будить его к ужину. За столом у него все равно слипались глаза, он сидел, качаясь как пьяный, почти ничего не ел, засыпал, не дожевав кусок, а после ужина снова лег спать. Дженни слонялась по дому, нервно задергивая шторы. Неужели теперь так и будет? Неужели он останется таким навсегда?

Но утром в понедельник он опять стал прежним Эзрой. Одеваясь, Дженни услышала, как он снова наигрывает на своей грушевой блок-флейте «Зеленые рукава». Когда она спустилась вниз, Эзра жарил ее любимую яичницу — с сыром и кусочками зеленого перца, — а Перл читала газету. За завтраком он сказал:

— Я, наверное, пойду работать на старое место.

Перл взглянула на него поверх газеты, но промолчала.

— Почему же ты так и не навестила миссис Скарлатти? — спросил он у Дженни. — Она писала, что ты ни разу не была у нее…

— Я собиралась… — Дженни потупилась и, затаив дыхание, замерла. Сейчас он скажет что-нибудь о Джосайе. Но он этого не сделал. Дженни подняла глаза, увидела, что брат намазывает маслом гренок, и только тогда перевела дыхание. Она так и не поняла, что Эзре известно, а что нет.

II

Ко времени поступления в колледж Дженни, как и предсказывали, стала красавицей. Или все дело было в том, что такие, как она, просто вошли в моду? Насколько она могла судить, глядя на себя в зеркало, лицо ее было все таким же. Но звонили в общежитие больше всего ей, и, если бы не приходилось одновременно зарабатывать на жизнь (то официанткой, то в прачечной, то в библиотеке), она могла бы каждый вечер бегать на свидания. Она отрастила волосы, держалась свободно. Но ни на минуту не забывала о занятиях на медицинском факультете. Будущее всегда представлялось ей предельно ясным: прямая дорога к частной практике врача-педиатра в городке средней величины, желательно вблизи от побережья. Приятно сознавать, что в любую минуту можно уехать куда угодно. (Интересно, на Среднем Западе у людей развивается боязнь замкнутого пространства?) Друзья подтрунивали над ее упорством и целеустремленностью. Соседка по общежитию ворчала, если у Дженни допоздна горела настольная лампа; ее раздражала педантичность, с которой Дженни раскладывала на письменном столе вещи, необходимые для занятий. Тут Дженни осталась верна себе.

Что касается Коди, то этот ее брат явно пошел в гору. Благодаря своим новаторским идеям в области научной организации труда, поработав в нескольких фирмах, он поднимался все выше и выше. И вскоре стал независимым экспертом по НОТ. А Эзра все еще работал в ресторане у миссис Скарлатти. Но и он тоже продвинулся — фактически заведовал всей кухней, сама же миссис Скарлатти выполняла роль хозяйки в зале. Мать писала Дженни, что это просто стыд и срам. «Я говорю ему, — писала она, — что чем дольше он торчит в ресторане этой женщины, тем труднее будет ему вернуться к нормальной жизни, ты же знаешь, он ведь всегда хотел поступить в колледж…»

Перл по-прежнему работала в бакалейной лавке. Но с тех пор как стипендия и приработки Дженни освободили ее от финансовых забот о дочери, она стала лучше одеваться и выглядела не такой удрученной. Дженни виделась с ней два раза в год — на рождество и в сентябре, перед началом занятий. На все остальные праздники она придумывала отговорки, а летом нанималась в магазин готового платья в небольшом городке поблизости от колледжа. Не то чтобы она не хотела видеть мать. Дженни часто вспоминала неукротимую энергию и силу духа, которые проявляла Перл, воспитывая одна троих детей, ее неизменный интерес к их судьбам. Но стоило Дженни приехать домой, окунуться в домашнюю атмосферу, отсутствие света, теснота оклеенных обоями комнат, какая-то мрачная пустота уже с самого порога действовали на нее угнетающе. Она даже подумала, не аллергия ли у нее на все это. Похоже на респираторное заболевание — случались приступы удушья, голова делалась ватной, как бывало от беспрерывных занятий. Дженни вдруг начинала грубить. Даже спокойный, покладистый Эзра раздражал ее. Поэтому она старалась ездить в Балтимор как можно реже и первое время тосковала о семье. Но мало-помалу мысль о доме сама собой отошла на задний план. Дженни становилась все более деловитой, занятой и торопливой. Письма Эзры, такие же тяжеловесные и скучноватые, как его речь, можно было обнаружить в ванной, на краю раковины, или скомканными на кровати, где Дженни оставляла их, оборвав чтение на середине строки. Просто мысли ее были заняты другим, только и всего. Пока она училась в колледже, Коди, отправляясь по делам в Пенсильванию, дважды (на первом и втором курсе) заезжал проведать ее, и она радостно предвкушала визит брата. Такой он был эффектный, такой красивый — не стыдно было и похвастаться им, но едва он появлялся, как ее охватывало уныние. И вина была не ее, а его. Казалось, в любом ее слове он слышал голос матери. Она видела, как он цепенел, и прекрасно понимала, о чем думает Коди в такие минуты. «Как у тебя с деньгами? — спрашивал он. — Не купить ли тебе несколько новых платьев?» И она отвечала: «Спасибо, Коди, у меня все есть». Это была правда — она действительно ни в чем не нуждалась, но по лицу Коди Дженни видела, что ее слова «нет-нет, не беспокойся обо мне» он воспринимает как произнесенные писклявым голосом Перл. Что бы она ни сделала — поправила брату галстук, похвалила костюм или поинтересовалась его жизнью, — все тотчас настораживало Коди. А она страдала от незаслуженной обиды; неужели он думает, что она станет такой же властной, будет в чем-нибудь упрекать, вмешиваться в его дела? «Слушай, — попыталась она однажды внести ясность, — я имела в виду вовсе не то, что ты думаешь. Давай забудем, что было». Но Коди в ответ недоверчиво посмотрел на нее. Они никак не могли выбраться из паутины прошлого. И в тот приезд брата Дженни без сожаления проводила его. Вернувшись в общежитие, внимательно посмотрела на себя в зеркало — копна темных волос, тонкая фигурка. После этого она некоторое время была оживленнее обычного, словно стряхнула с рук густой слой прилипшей к ним пыли.

В конце последнего учебного года она по-настоящему влюбилась. Что говорить, она влюблялась и раньше — в студента английского отделения, который оказался чересчур деспотичным, потом в футбольную «звезду» с бычьей шеей; оглядываясь назад, Дженни воспринимала свое увлечение этим спортсменом как симптом временного помешательства. Теперь все было иначе. Его звали Харли Бейнс. Это был талант, умнейшая голова, даже его грязные очки в черепаховой оправе, неестественная бледность и гнусавый голос внушали однокурсникам благоговейный восторг. Он не то чтобы держался особняком в их компании, просто был выше остальных, далеко их опередил. Говорили, что в двенадцать лет он мог бы защитить диссертацию, да родители были против: у ребенка должно быть нормальное детство. На следующий год он поедет в Полемский университет, неподалеку от Филадельфии, и будет заниматься там исследованиями в области генетики. Дженни тоже собиралась в Полем, ее уже зачислили на медицинский факультет. Поэтому она и обратила внимание на Харли Бейнса. Чувствуя себя уверенно в центре своей шумной компании (увы, ненадолго — вскоре после окончания колледжа все разъедутся кто куда, и она останется беззащитной), она как-то раз обвела взглядом университетский городок и увидела Харли Бейнса, вышагивавшего как журавль в старомодных брюках из шерстяной фланели и в большом бесформенном пуловере, не иначе как связанном его матерью. Давненько не мытые волосы были у него иссиня-черными. Дженни подумала, знает ли он, что она тоже будет учиться в Полеме. Привлечет ли это его внимание; и вообще, не считает ли он общение с девушками ниже своего достоинства? Может, он неприступный? Недосягаемый? Друзья были вынуждены несколько раз окликнуть ее и посмеялись над ее задумчивым видом.

Весна 1957 года, запоздалая, неторопливая, набирала силу. Преподаватели длинными палками с крючками на конце открывали фрамуги, и в аудитории проникал аромат сирени. Дженни носила блузки без рукавов, пышные юбки и туфли-лодочки без каблуков. Харли Бейнс расстался со своим свитером. Его обнаженные мускулистые руки были покрыты густыми черными волосами. На шее он носил какую-то круглую штуковину не то из золота, не то из латуни. Дженни сгорала от любопытства: что это? Как-то на занятиях по немецкому она не удержалась и спросила, и он сказал, что эту медаль получил на школьном конкурсе по биологии за эксперимент по обмену веществ у белых крыс. Странно, что он до сих пор носит эту медаль, подумала Дженни, но промолчала и осторожно дотронулась до медали. Та виднелась в вырезе рубашки и на ощупь была теплой, почти горячей.

Позднее Дженни не раз (догоняя его в коридоре или пристраиваясь за ним в очереди в кафетерии) спрашивала, рад ли он предстоящему переезду в Полемский университет; где он будет жить; как в Полеме с общественным транспортом. Дженни задавала свои вопросы ровным, бесстрастным голосом — она чувствовала себя как дрессировщик в цирке, ни на минуту не забывающий о том, что зверю можно показывать только открытые ладони: мол, ничто тебе не угрожает. Она боялась спугнуть Харли. Между тем Харли, похоже, вовсе и не боялся, он отвечал ей учтиво, по-деловому. (Хорошо это или плохо?) Когда начались экзамены, она подошла к нему с тетрадкой по генетике и спросила, не поможет ли он ей. Они занимались на лужайке перед студенческим клубом, сидя на синем плюшевом покрывале, которое она сняла со своей кровати. Вокруг на таких же покрывалах расположились их однокурсники, в том числе кое-кто из ее друзей; они удивленно, с недоумением поглядывали на нее и поспешно отводили глаза. Она надеялась, что друзья подойдут к ним и познакомятся с Харли. Но, подумав, поняла: этому не бывать.

Дженни задавала вопросы (не строя из себя дурочку, чтобы он не махнул на нее рукой, но показывая, что она действительно нуждается в его помощи), а Харли слушал и машинально рвал травинку на длинные полоски. На нем были тяжелые модные ботинки, неуместные на этом покрывале. Зажатая в пальцах травинка казалась объектом какого-то научного эксперимента. Отвечал он спокойно, без тени сомнения, уверенный, что она его поймет. Она правда все понимала и, даже если б не подготовилась заранее по этому предмету, все равно бы поняла. Он мыслил логически — от А к Б и В. Своей неторопливостью и педантизмом он напоминал Эзру, но в остальном они были такие разные! Закончив объяснения, Харли спросил, все ли ясно.

— Спасибо, — поблагодарила она.

Он кивнул и поднялся. Неужели это все? Дженни тоже встала, и вдруг у нее закружилась голова — не от резкого движения, а, как ей пригрезилось, от любви. Он покорил ее. Интересно, что бы он сделал, если б она вдруг обняла его и, обжигая щеку о научную медаль, прижалась лицом к его белой-белой груди? Но вместо этого она попросила:

— Помоги мне сложить покрывало.

Он нагнулся и поднял покрывало за один край, Дженни — за другой. Они шагнули друг к другу. Харли отдал ей свой край и аккуратно смахнул с него каждую травинку, каждый лепесток. Потом забрал у нее покрывало, ожидая, видимо, что она отряхнет его со своей стороны. Дженни посмотрела ему прямо в лицо. Он шагнул вперед, взмахнув рукой, набросил покрывало себе на голову и плечи, притянул Дженни к себе, в темноту, и поцеловал. Его очки стукнули Дженни по носу. Да и поцелуй был неловкий, чересчур грубый. Дженни невольно вообразила, как все это выглядит со стороны: среди зеленой лужайки синяя плюшевая колонна, сдвоенная мумия. Она фыркнула. Харли сбросил покрывало, повернулся и быстро ушел. Хохолок у него на макушке подпрыгивал, как петушиный хвост.

Дженни вернулась к себе, приняла ванну и переоделась в платье с оборками. Тихо напевая, она выглянула в окно. Харли внизу не было. Потом она пошла ужинать, но его не было и в кафетерии. На другой день, сдав последний экзамен, она позвонила ему в общежитие. Чей-то заспанный голос буркнул:

— Бейнс уехал домой.

— Домой? Но ведь еще не было выпускной церемонии.

— А он и не собирался тратить на нее время.

— Вот как… — вырвалось у Дженни. Ей даже в голову не приходило, что выпускная церемония означает «трату времени». В самом деле, можно попросить выслать диплом по почте. Наверное, для таких, как Харли Бейнс, диплом сам по себе большого значения не имеет, подумала она. (А вот у нее, Дженни, вся семья собиралась приехать в такую даль, в Саммерфилд, чтобы присутствовать на церемонии.) — Спасибо, — сказала она и повесила трубку, надеясь, что сосед Харли не заметит по голосу, как ей тоскливо.

Тем летом она опять работала в магазине «Женская одежда Молли» в маленьком городке недалеко от колледжа. Прежде эта работа нравилась ей, но на сей раз изысканная небрежность одежды для замужних женщин — пестрые удлиненные шорты до колен, широкие в бедрах юбки цвета хаки — угнетала ее. Когда покупательницы обращались к ней за советом: «Ну как, мне идет?», «Может, это не по возрасту?», она безучастно смотрела в сторону. На следующий год она в это время будет в Полеме. А там, глядишь, скоро наденет накрахмаленный белый халат.

В июле мать переслала Дженни письмо Харли Бейнса, которое пришло на балтиморский адрес. Дженни вернулась с работы, а в прихожей дома, где она снимала меблированную комнату, на столике лежит письмо. Взглянув на конверт, Дженни положила письмо в соломенную сумочку и поднялась наверх. Отперла дверь, вошла в комнату, бросила сумочку на кровать и распахнула окно. Достала из комода жестянку, насыпала корма двум золотым рыбкам в круглый аквариум. И только потом вскрыла конверт.

Догадывалась ли она заранее, что в этом письме?

Позже ей казалось, что да.

Писал Харли мелко и отделяя буквы друг от друга, как в машинописном тексте. А она-то ждала от гения более решительного почерка; стиль у него был сухой и деловитый.

18 июля 1957 г. Уважающий тебя Харли Бейнс Дорогая Дженни! Я имел глупость обидеться на то, что, в сущности, было с твоей стороны вполне естественной реакцией. Вероятно, я выглядел нелепо и смешно. Перед нашей размолвкой я надеялся, что за лето мы лучше узнаем друг друга, а осенью поженимся. И я до сих пор считаю наш брак вполне возможным. Это решение может показаться тебе неожиданным — нельзя считать, что у нас было нормальное американское предбрачное знакомство, — но в конце концов мы оба люди не легкомысленные. Прими во внимание, что на будущий год мы оба будем в Полеме и могли бы снять однокомнатную квартиру на двоих, сэкономить на питании и т. п. Мне кажется, твое финансовое положение весьма затруднительно, и я буду рад принять на себя эту ответственность. Все это звучит прагматичнее, чем хотелось бы. Но я действительно понял, что люблю тебя, и с нетерпением жду твоего ответа. P. S. Знаю, что ты девушка умная. Незачем было придумывать все эти вопросы по генетике.

Постскриптум, как она решила, был самой впечатляющей частью письма. И почерк тут выглядел более свободным, раскованным, тогда как само письмо, похоже, переписывалось — и не раз — с черновика. Она перечитала его, сложила листок пополам и положила на кровать. Подошла к аквариуму, долго смотрела на рыбок, которые оставили нетронутым почти весь корм. Не надо столько им давать. «Дорогой Харли, — попробовала она мысленно сочинить ответ, — для меня было большой неожиданностью…» Нет. Сантименты его не интересуют. «Дорогой Харли, я обдумала твои условия и…» На самом деле она хотела ответить «да». Чувства, которые она испытывала к нему раньше, сейчас совсем притупились, казались поблекшими и несерьезными — влюбленность школьницы, вызванная паникой перед окончанием колледжа. Теперь ее больше волновала острота ситуации — гигантский прыжок в неизвестность с почти незнакомым человеком. Но таким и должен быть брак. Как в кино, когда во время всяческих катастроф — кораблекрушений, землетрясений, в тюрьмах, в стане врага — незнакомые люди волею обстоятельств оказываются один на один друг с другом и раскрывают свою истинную суть.

В последнее время жизнь ее как-то сузилась. Она могла без труда представить себе, что ее ожидает: сначала медицинский факультет, интернатура, затем ординатура. Недавно, взглянув на себя в зеркало, она вдруг поняла, что придет день, и чистая, нежная кожа вокруг глаз покроется морщинками. Она состарится, как и все другие.

Дженни вынула из ящика лист бумаги, села на кровать и взяла ручку. «Дорогой Харли…» Она сняла с кончика пера микроскопический волосок, чуть-чуть подумала, написала: «Согласна» — и подписалась. Ответ ее был образцом деловой переписки. Даже Харли не сочтет его многословным.

На другой день к вечеру Дженни приехала в Балтимор. Она сожгла за собой все мосты: уволилась с работы, отдала золотых рыбок и забрала свои вещи. Это был самый опрометчивый поступок в ее жизни. В междугородном автобусе она сидела, величественно распрямив плечи, и время от времени отталкивала храпящего солдата, который то и дело клонился в ее сторону. На автовокзале она не стала дожидаться городского автобуса, взяла такси и с шиком добралась до дому.

Она никого не предупреждала о своем приезде и поэтому была удивлена, когда, расплачиваясь с таксистом, увидела, как парадная дверь распахнулась и на крыльцо вышла мать в цветастом платье с расклешенной юбкой, в туфлях-лодочках на высоких каблуках и шляпе с черной вуалькой. За ней шагал Эзра в неглаженом мешковатом костюме, а замыкал шествие Коди, темноволосый, красивый, похожий на ньюйоркца в безукоризненном сером костюме из тонкой дорогой ткани и в полосатом шелковом галстуке. На долю секунды Дженни почудилось, что они собрались на ее похороны. Именно так они выглядели бы — строгие, торжественные, притихшие, — если бы ее уже не было с ними. Она отогнала эту мысль, улыбнулась и вылезла из такси. Мать на тротуаре остановилась как вкопанная.

— Боже мой! — сказала она. — Когда ты, Эзра, затеваешь семейную встречу, так это действительно семейная встреча! — Она приподняла вуаль и поцеловала Дженни в щеку. — Почему ты не предупредила нас, что приедешь? Эзра, это твои хитрости?

— Я тут ни при чем, — сказал Эзра. — Я хотел написать тебе, Дженни, но мне и в голову не приходило, что ты поедешь в такую даль только ради того, чтобы пообедать с нами.

— Пообедать? — переспросила Дженни.

— Это Эзра придумал, — объяснила Перл. — Узнал, что Коди будет проездом в Балтиморе, а может, даже заночует здесь, и сказал: «Я хочу, чтобы вы оба принарядились…»

— Ночевать я не останусь, — предупредил Коди. — У меня все расписано по часам. Когда вы наконец усвоите? Я даже на обед не имею права задержаться. В это время мне уже положено быть в Делавэре.

— Эзра собирается что-то нам сообщить, — сказала Перл, снимая ниточку с летнего платья Дженни. — Вот и пригласил нас для этого в ресторан Скарлатти. Хотя в такую жару мне вряд ли удастся проглотить что-нибудь, кроме листика салата. Дженни, милая, до чего же ты худая, прямо спичка! А что у тебя в этом большом чемодане? Ты надолго приехала?

— Видишь ли… Ненадолго, — ответила Дженни, не решаясь сказать им о своих планах. — Может, мне переодеться? А то вы все такие нарядные.

— Нет-нет. Все в порядке, — успокоил ее Эзра, потирая руки, как всегда, когда бывал доволен. — Все так хорошо складывается! Настоящий семейный обед! Это просто подарок судьбы!

Коди отнес чемодан Дженни в дом. А мать тем временем суетилась вокруг нее: пригладила ей волосы, ужаснулась ее голым ногам:

— Боже, да ты без чулок! В общественном транспорте!

Коди вернулся, открыл дверцу сверкающего синего «понтиака», стоящего у тротуара, и, поддерживая Перл под локоть, усадил ее в автомобиль.

— Ну как, ничего машинка? — спросил он у Дженни.

— Прелесть. Новая?

— А то как же! Это «понтиак». Чувствуешь запах? Так пахнут новые машины.

Коди обошел автомобиль и уселся за руль. Дженни и Эзра устроились на заднем сиденье; Эзра свесил костлявые руки между колен.

— Купил. В рассрочку, конечно, — продолжал Коди, трогаясь с места и вливаясь в поток машин на дороге, — но я скоро все выплачу.

— Коди Тулл! — воскликнула мать. — Значит, из-за машины ты залез в долги?

— А что такого? Я скоро разбогатею, вот увидите. Через каких-нибудь пять лет смогу зайти в любой автомобильный салон, даже в салон «кадиллаков», выложить наличные и заявить: «Беру три, нет, пожалуй, даже четыре машины».

— Но пока это тебе не по карману, — сказала Перл. — Ты же знаешь, я предпочитаю ничего не покупать в рассрочку, чтоб не думать все время о долгах.

— Именно с временем я и имею дело. — Коди засмеялся и проскочил на желтый свет. — То-то и оно. Через десять лет ты будешь ездить в лимузине.

— Ну вот еще, зачем это надо?

— Эзра, если захочет, сможет поступить в Принстон. А у Дженни будет собственная клиника. И я заплачу за ее специализацию во всех областях медицины, абсолютно во всех.

В эту минуту, кстати, самое время было бы упомянуть о Харли, но Дженни отвернулась к окну и промолчала.

В ресторане Скарлатти их провели к отдельному столику в углу, в самом конце длинного зала с парчовыми портьерами на окнах. Был ранний вечер, еще не стемнело. В ресторане почти ни души. Интересно, где же миссис Скарлатти? — подумала Дженни и хотела было спросить о ней, но Эзра отдавал в это время распоряжения официанту. Еду он заказал, по-видимому, заранее и сейчас предупреждал, что за столом будет не три, а четыре человека, с ними приехала его сестра. Настоящий семейный обед. Официант, который, как видно, души в Эзре не чаял, кивнул и отправился на кухню.

Эзра откинулся на стуле и улыбнулся. Перл вытирала вилку салфеткой. Коди все еще рассуждал о деньгах.

— В недалеком будущем я думаю купить участок земли под Балтимором, — сказал он. — Жить в Нью-Йорке совсем не обязательно. Я давно мечтаю завести ферму среди мэрилендских холмов. Может, коневодством займусь.

— Коневодством?! Да ведь это совершенно не в нашем вкусе, — заметила Перл. — На что тебе лошади?

— Мама, — сказал Коди, — все в нашем вкусе. Разве ты не понимаешь? Барьеров нет. Знаешь, кому на прошлой неделе потребовалась моя консультация? Корпорации «Таннер».

Перл опустила вилку. Дженни пыталась припомнить, где она слышала это название. В памяти что-то смутно шевельнулось — так после долгого отсутствия замечаешь в доме старую вещь, на которую раньше никогда не обращал внимания.

— «Таннер»? А что это такое? — спросила она у Коди.

— Это фирма, в которой работал наш отец.

— Ах да.

— А возможно, работает до сих пор. Ты бы посмотрела на эту фирму, Дженни. Такая ничтожная… Не в том смысле, что маленькая, у них там уйма всяких филиалов, дублирующих друг друга, конфликтующих между собой, но очень уж… несолидная. Ее так легко обойти. И я подумал про себя: а ведь они в моей власти. Корпорация «Таннер»! Всемогущая корпорация «Таннер»! И в тот же день я пошел и заказал себе этот «понтиак».

— Никогда, — сказала Перл, — эта корпорация не была несолидной.

Подали закуску на охлажденных тарелках, а к ней высокую бледно-зеленую бутылку вина. Официант налил глоток для Эзры, тот с важным видом пригубил бокал.

— Пойдет, — одобрил Эзра. Было странно видеть его в роли хозяина. — Попробуй, Коди.

— Никогда, — продолжала Перл, — ни в чем, даже в мелочах, корпорацию «Таннер» нельзя было назвать ничтожной.

— Ах, мама, посмотри правде в глаза, — возразил Коди. — Это же куча мусора. Да я с них кожу с мясом сдеру и оставлю одни кости.

Можно было подумать, что речь идет о чем-то живом, о животном, которое будут мучить. Перл, видно, так и подумала.

— Коди, — сказала она, — почему ты так разговариваешь со мной?

— Да никак я с тобой не разговариваю.

— Разве я когда-нибудь нарочно обижала тебя? Делала тебе гадости?

— Перестаньте! — вмешался Эзра. — Мама! Коди! Это же семейный обед! Дженни! Давайте выпьем!

Дженни поспешно подняла свой бокал.

— Выпьем, — поддержала она. — Мама, твой тост.

Перл нехотя перевела глаза на Эзру и, помолчав, сказала:

— Ну ладно. Спасибо, милый. Но если в такую жару я выпью вина, оно камнем ляжет у меня в желудке.

— Выпьем за меня, мама. За мое будущее, — сказал Эзра. — Выпьем за нового совладельца ресторана Скарлатти.

— Совладельца? И кто же это такой? — спросила Перл.

— Я, мама.

В этот миг двустворчатая дверь, ведущая на кухню, раскрылась, и в зал вошла миссис Скарлатти — как всегда, элегантная, энергичная, гордо откинув голову с асимметричной прической. Наверное, миссис Скарлатти ожидала своего выхода, может быть, даже подслушивала.

— Итак, — произнесла она, положив руку на плечо Эзры. — Что вы думаете о планах моего мальчика?

— Не понимаю, — сказала Перл.

— Но вы же знаете, с тех пор как погиб мой сын, Эзра стал моей правой рукой. Честно говоря, он помогал мне даже лучше, чем мой сын. Бедный Билли никогда не питал к ресторану особых чувств.

Эзра встал со стула, как будто сейчас должно было произойти нечто важное и торжественное. Миссис Скарлатти хриплым, надтреснутым голосом объясняла его собственной матери, что за ангел ее сын Эзра, какой он замечательный, какой талантливый, какое уважение питает к хорошей еде и сервировке, как он «божественно» (так она выразилась) чувствует приправу, а Эзра тем временем вытащил из кармана кожаный бумажник и заглянул в него с озабоченной миной на лице.

— Вот! — сказал он, подняв руку с истрепанной долларовой купюрой. — Миссис Скарлатти, за этот доллар я покупаю свою долю в вашем ресторане.

— Теперь ты мой партнер, милый, — кивнула миссис Скарлатти, принимая от него доллар.

— Что это значит? — спросила Перл.

— Вчера мы подписали документы в конторе моего адвоката, — объяснила миссис Скарлатти, — по-моему, мы поступили правильно. Кому же еще я оставлю ресторан, когда отправлюсь на тот свет? Своей собачке? Эзра тут все знает. Налей мне вина, Эзра.

— А я думала, ты собираешься поступать в колледж, — сказала Перл.

— Я?

— Думала, ты хочешь стать учителем. Может, даже преподавать в колледже. Не понимаю, что случилось. Конечно, это не мое дело. Я не из тех, кто вмешивается в чужую жизнь. Но ты подумал, как на это посмотрят люди, которые не знают всей подноготной? Принять такой подарок! Да еще от женщины. Всю жизнь ты будешь должником, Эзра, а мы, Туллы, можем рассчитывать только на себя, только друг на друга. Мы не должны просить помощи ни у кого на свете. Как же ты мог согласиться на такое?

— Мама, я люблю готовить еду для людей, — ответил Эзра.

— Он чудо, — сказала миссис Скарлатти.

— Но быть вечным должником?

— Оставь его в покое, мама, — сказал Коди.

Перл так и подскочила.

— А тебе это, конечно, доставляет огромное удовольствие.

— Это его жизнь.

— Можно подумать, что его жизнь очень беспокоит тебя. Ты только и ждешь, чтобы распалась наша семья, чтобы мы растворились в окружающем нас мире.

— Перестаньте, пожалуйста, — попросил Эзра.

Но Перл встала и решительно направилась к двери.

— Ты же не ела! — крикнул ей вслед Эзра.

Она не остановилась. В прямой осанке матери Дженни увидела приметы надвигающейся старости — жилистые ноги, хрупкие кости.

— Как жаль, — сказал Эзра, — а мне так хотелось на этот раз угостить вас по-настоящему.

Он бросился за Перл. Немногочисленные посетители подняли головы и тотчас снова уткнулись в свои тарелки.

За столом остались Коди и Дженни, рядом стояла миссис Скарлатти. Миссис Скарлатти, похоже, не очень расстроилась.

— Ах эти матери, — сказала она миролюбиво и спрятала доллар в вырезе своего черного льняного платья.

— Ну так что? — спросил Коди. — Судя по всему, бал окончен. А мне полагалось еще час назад быть в Делавэре. Тебя подвезти, Дженни?

— Пожалуй, я лучше пройдусь пешком.

Уходя, Дженни увидела, что миссис Скарлатти в одиночестве стоит у стола и с легкой усмешкой смотрит на нетронутые закуски.

Когда Коди уехал, Дженни медленно пошла к дому. Ни Перл, ни Эзры нигде не было видно. Сгущались сумерки. Жаркий влажный вечер пах резиной от перегретых покрышек. Легко шагая в своем летнем платье мимо витрин, Дженни вдруг ощутила себя чьей-то романтической мечтой о юной девушке. Потом она попыталась вызвать в памяти образ Харли Бейнса, но ничего из этого не получилось. Что Дженни знала о браке? И вообще, зачем ей понадобилось выходить замуж? Она всего лишь ребенок и навсегда им останется. Мысли о свадьбе казались несерьезными, надуманными. Ей стало не по себе. Она попыталась вспомнить поцелуй Харли — и не могла, да и сам Харли был столь же условен, как крохотные фигурки в фирменных каталогах.

За окном кондитерской ссорились двое детей, их мать стояла рядом, прижав руку ко лбу. В следующем доме была аптека, а рядом — окно гадалки. На грязном стекле золотом выведены витиеватые, облупленные по краям буквы: МИССИС ЭММА ПАРКИНС — ГАДАНИЕ И СОВЕТЫ. На подоконнике, словно постскриптум, два написанных от руки объявления: «Гарантирую строгое соблюдение тайны» и «Оплата только при полном удовлетворении». В тусклом свете пыльной лампы было видно, как миссис Паркинс сновала по комнате — толстая, неопрятная старуха с картонным веером на палочке от мороженого.

Дойдя до угла, Дженни остановилась и повернула обратно, к гадалке. Постучать или просто войти? Она тронула ручку. Дверь открылась, и в тот же миг над нею задребезжал колокольчик. Миссис Паркинс опустила веер.

— Надо же! Клиентка.

Дженни прижала сумку к груди.

— Жара не спала? — спросила миссис Паркинс.

— Нет, — ответила Дженни. Ей почудилось, что в комнате пахнет микстурой от кашля — горькой, темной, с вишневым привкусом.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласила миссис Паркинс.

В комнате было два мягких кресла, они стояли друг против друга, а между ними круглый столик, с лампой посередине. Дженни села в кресло поближе к двери, миссис Паркинс одернула прилипшее сзади платье и, не выпуская из рук веера, со стоном опустилась в другое кресло.

— По радио говорили, что к завтрашнему дню жара спадет, — сказала она. — Не знаю, доживу ли я до завтра. С каждым годом мне все труднее переносить жару.

Но когда она взяла Дженни за руку, собственная ее рука оказалась на ощупь прохладной и сухой, а кончики пальцев — жесткими, загрубевшими. Разглядывая ладонь Дженни, она обмахивалась веером, и поэтому создавалось впечатление, будто она занимается обыденным делом.

— Долгая жизнь, хорошая карьера… — бормотала она, словно перебирая карточки в картотеке.

Дженни расслабилась.

— Наверное, ты хочешь задать какой-то вопрос, — сказала миссис Паркинс.

— Я…

— Ближе к делу.

— Стоит ли мне… выходить замуж?

— Замуж? — повторила миссис Паркинс.

— У меня есть такая возможность. Мне сделали предложение.

Миссис Паркинс поизучала ее ладонь, затем жестом велела Дженни протянуть другую ладонь и мельком посмотрела на нее тоже. Потом она откинулась в кресле и, продолжая обмахиваться веером, взглянула на потолок.

— Замуж? Так вот. Можешь выходить, а можешь отказаться. Если и откажешься на этот раз, у тебя будут другие предложения. Точно. Но мой тебе совет: действуй.

— Что, выходить?

— Если не выйдешь замуж на этот раз, — сказала миссис Паркинс, — тебя ожидают горе и отчаяние. В сердечных делах у тебя будет много огорчений. От разных людей. Короче говоря, если не выйдешь сейчас замуж, любовь погубит тебя.

— Вот как? — сказала Дженни.

— С тебя два доллара.

Пока Дженни рылась в сумочке, на ум ей пришла любопытная мысль. По Эзриному валютному курсу на эти два доллара она могла бы купить целых два ресторана.

Она вышла за Харли в конце августа. Их обвенчали в маленьком баптистском молитвенном доме, который время от времени посещала семья Тулл. Коди был посаженым отцом, а Эзра — шафером. Гостями, которых Эзра встречал в церкви, были Перл, родители Харли и его тетя по материнской линии. Дженни была в белом платье из шитья и в босоножках. Харли — в черном костюме, белой рубашке с воротничком на пуговках и в тупоносых матово-черных полуботинках. На всем протяжении свадебной церемонии Дженни глаз не отрывала от этих ботинок. Они были похожи на черные лакричные мармеладки.

Перл не проронила ни слезинки, по ее словам, она была счастлива, что все так обернулось, хотя кой-кому не мешало сообщить ей обо всем заранее. Такое облегчение — видеть свою дочь в надежных руках, сказала она, гора с плеч. Миссис Бейнс плакала беспрестанно. Иначе не могла. Но после венчания она сказала Дженни, что это вовсе не означает, будто она против их брака.

После свадьбы Харли и Дженни поездом уехали в Полемский университет и сняли там маленькую квартирку. Мебелью они пока не обзавелись и свою брачную ночь провели на полу. Дженни тревожила мысль о неопытности Харли. Она не сомневалась, что он всегда был выше таких вещей, как секс, сама она тоже понятия об этом не имела, вот они и потерпят крах в том, что у всех на свете получается само собой. Но Харли отлично знал, что к чему. Скорее всего, он заранее изучил эту проблему. Она живо представила себе, как он сидит в библиотеке, сопоставляя теории разных специалистов, и усердно делает выписки.

III

— Огнем Олимпа ослеплен, свалился Фред на голый склон, — сказала Дженни, обращаясь к ландшафту, проносящемуся мимо вагонного окна.

Эту абракадабру студенты сочинили для запоминания первых букв латинских названий черепно-мозговых нервов: обонятельный, зрительный, глазодвигательный… Она нахмурилась и снова заглянула в учебник. Был 1958 год, начался первый майский уикенд, но она не могла провести его так, как хотела. Вообще-то ей полагалось сидеть в Полеме и зубрить, а она ехала с визитом в Балтимор.

Дженни заранее позвонила матери по междугородному телефону.

— Попроси, пожалуйста, Эзру встретить меня на вокзале.

— А я думала, у тебя много работы, — сказала мать.

— Позаниматься можно и дома.

— Ты приедешь с Харли?

— Нет.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного.

— Мне не нравится, как ты разговариваешь, Дженни.

Голос Перл в трубке был далеким и прерывался какими-то шумами; с ним легко было расправиться.

— Ну ладно, мама… — сказала Дженни.

Сейчас поезд подъезжал к Балтимору, и вид заводских труб, кирпичных, почерневших от сажи домов, залитых дождем рекламных щитов с облупившейся краской — ландшафт, с которым неизменно связывалось представление о родных местах, — поколебал ее уверенность в себе. Вся надежда, что Эзра приедет на вокзал один; она протерла чистый кружок на оконном стекле и смотрела на бесконечную сетку железнодорожных путей, потом промелькнули первые семафорные мачты, потом мимо проплыли другие столбы, с более четкими очертаниями, и наконец темный силуэт лестницы. Поезд заскрежетал, дернулся и остановился. Дженни захлопнула учебник. Встала, протиснулась мимо спящей женщины и взяла из сетки маленький чемоданчик.

Этот вокзал почему-то без конца ремонтируют, подумала она. Поднявшись по лестнице, она услышала вой какого-то инструмента — не то дрели, не то электропилы. Звук терялся под высокими сводами вокзала. Эзра ждал ее — улыбаясь, засунув руки в карманы ветровки.

— Ну, как доехала?

— Хорошо.

— Харли здоров? — спросил он, забирая у нее чемодан.

— Да, все в порядке.

Они осторожно пробились сквозь толпу людей в плащах.

— Мама на работе, — сказал Эзра. — Но, пока мы доедем, она уже вернется домой. Я и Коди позвонил. Не исключено, что завтра вечером мы пообедаем все вместе в нашем ресторане. Коди собирался заглянуть сюда проездом.

— А как дела в ресторане?

Эзра помрачнел, вывел Дженни на улицу в мокрый густой туман, охвативший ее прохладой.

— Ей очень плохо, — сказал он.

Дженни удивилась, что, говоря о ресторане, Эзра сказал «ей». Но он добавил:

— От лечения только хуже становится! Что бы она ни съела, ее все время рвет.

И тогда Дженни поняла: речь идет о миссис Скарлатти. Прошлой осенью она перенесла онкологическую операцию, вторую, хотя никто и не подозревал, что ее уже раз оперировали. Эзра был очень расстроен. Медленно шагая вдоль стоянки такси, он скорбно сказал:

— Она почти никогда не жалуется, но я знаю, она страдает.

— Так теперь ты управляешь рестораном один?

— Да, конечно. С ноября. Приходится заниматься всем: нанимать, увольнять, набирать новых людей, когда кто-нибудь уходит. Ресторан — это ведь не только еда. Иногда мне кажется, что еда занимает там последнее место. Такое впечатление, будто рушится все вокруг. Но миссис Скарлатти говорит, чтобы я не волновался. Дескать, всем так кажется. Дескать, в жизни непрестанно что-то рушится и разваливается и все это надо без конца подпирать. Похоже, она права.

Они подошли к его машине, серому помятому «шевроле». Он открыл дверцу и неловко забросил ее чемодан на заднее сиденье в кучу еженедельников по ресторанному делу, грязной одежды, каких-то шампуров или щипцов в фирменном пакете хозяйственного магазина.

— Не обращай внимания на этот беспорядок, — сказал Эзра, садясь за руль. Он завел мотор и выехал со стоянки. — Ты еще не научилась водить машину?

— Научилась. Харли научил. Теперь я вожу его; ему так удобнее — есть время для размышлений.

Они ехали по Чарлз-стрит. Моросил дождик, такой мелкий, что Эзра не стал включать дворники; ветровое стекло покрылось крохотными каплями. Дженни пристально вглядывалась в дорогу.

— Тебе видно? — спросила она Эзру. Тот кивнул. — Сперва он требует, чтобы машину вела я, но стоит мне сесть за руль, как он принимается критиковать каждое мое движение. Он такой умный; ты даже не представляешь, какой он умный, и я говорю не только о математике или генетике. Он точно знает, какая температура нужна для тушения мяса, как лучше всего расставить на кухне мебель, — у него в голове все разложено по полочкам. Когда я сижу за рулем, он говорит: «Дженнифер, ты же прекрасно знаешь, что через три квартала дорожный знак, нужно перестроиться влево, почему же ты остаешься в правом ряду? Планировать все надо заранее». «До знака еще три квартала, — говорю я, — когда доеду, тогда и…» А он говорит: «Вот в этом вся твоя беда, Дженни», а я говорю: «Между тем местом, где мы сейчас находимся, и тем знаком может случиться что угодно», а он отвечает: «Ничего подобного. Нет, ничего подобного. Как тебе известно, у каждого из трех перекрестков есть левый поворот, так что вовсе не придется ждать…» В его жизни все распланировано заранее. Так и видишь, как в его голове перелистываются нумерованные страницы. Он никогда, никогда не делает ошибок.

— Ну, — сказал Эзра, — наверное, когда человек гениален, он совсем иначе смотрит на все.

— А ведь меня предупреждали, — сказала Дженни. — Только я не поняла, что это предупреждение. Я тогда была еще слишком молода, чтобы понять этот сигнал. Я думала, Харли такой же, как я, — скрупулезный. Я ведь тоже всегда была педантом, но куда мне до него. Где были мои глаза, когда перед свадьбой я поехала знакомиться с его родителями? Все книги у него на полках были расставлены в одинаковом порядке — по высоте и цвету. Я бы не удивилась, если б он расставлял их по алфавиту или по темам. Но такой педантизм! Тридцать сантиметров красных корешков, тридцать — черных, книги в переплетах стоят отдельно от книг в мягких обложках… Еще хуже, чем ящики в мамином комоде. Из огня да в полымя. Прежде чем поцеловать меня первый раз, он сначала стряхнул покрывало, на котором мы сидели. Думаешь, это меня насторожило? Как бы не так! А теперь каждый вечер перед сном он усаживается на край кровати и стряхивает что-то со своих пяток. О, эти его босые чистые, белые ноги!.. Чем бы он мог их запачкать? Он же никогда не ходит без ботинок, а если встанет ночью, то шагу не сделает без тапочек. Но нет — сидит и методично, аккуратно чистит и чистит свои подошвы… Иногда я прямо-таки готова ударить его. Стою как загипнотизированная и наблюдаю: вот он смахивает что-то с левой ноги, потом — с правой и уже ни за что не коснется пола. А я стою и думаю: дать бы тебе как следует по башке, Харли.

Эзра кашлянул.

— Это вы просто притираетесь друг к другу, первый год супружеской жизни. Уверен, все дело в этом.

— Не знаю, не знаю… — сказала Дженни.

И тотчас пожалела, что поделилась с ним своими огорчениями.

Поэтому, когда они доехали до дома, куда только что вошла мать, Дженни словом не обмолвилась о Харли (Перл считала Харли прекрасным, замечательным человеком — конечно, может, с ним не очень-то легко поддерживать разговор, но именно такой муж и должен быть у ее дочери).

— Ну а теперь скажи, — спросила Перл, поцеловав дочь, — почему ты не привезла с собой своего муженька? Надеюсь, вы не поцапались из-за какой-нибудь ерунды?

— Нет, нет. Все дело в моей работе. Я просто переутомилась, — сказала Дженни, — вот и решила отдохнуть немного дома, а Харли не мог оставить свою лабораторию.

И вдруг ей показалось, что здесь, в доме, действительно царит покой. После того как Эзра ушел в ресторан, мать повела Дженни на кухню и заварила для нее чай. Чего-чего, а заварки Перл никогда не жалела. Она ходила по кухне, поставив подогреть коричневый в крапинку чайник, и дрожащим голосом напевала какой-то старинный псалом. От влажного воздуха ее волосы покрылись мелкими завитушками, щеки разрумянились от пара — она стала почти хорошенькой. (Какова была ее супружеская жизнь? Что-то в ней явно не сложилось, но бог весть почему супружеская жизнь матери представлялась Дженни идеальной, цельной, а родители — соединенными навечно. То, что их отец ушел, — случайность, какое-то невыясненное недоразумение.)

— Я приготовлю сегодня совсем легкий ужин, — сказала мать, — салатик или что-нибудь в этом роде.

— Прекрасно, — одобрила Дженни.

— Что-нибудь попроще.

Простое, незатейливое — именно в этом так нуждалась Дженни.

Она расслабилась. Слава богу, теперь она в безопасности, в единственном месте на свете, где все знают, что́ она есть на самом деле, и все равно любят ее.

Тем более странным был внезапный прилив жалости к Эзре, когда, обходя после ужина дом, она заглянула в его комнату. Все как раньше! — подумала она, увидев детское клетчатое одеяло на кровати, старую флейту на подоконнике, на столе металлический штампованный поднос с грудой старинных, покрытых зеленой патиной медных монет. Как он может тут жить? — подумала она и, удивленно покачивая головой, спустилась вниз.

Дженни привезла с собой смену одежды, учебник анатомии, письмо Харли, в котором он делал ей предложение, и его фотографию в солидной серебряной рамке. Распаковав чемодан, она решительно поставила фотографию Харли на письменный стол и внимательно всмотрелась в нее. Она привезла этот снимок не из-за сантиментов, а потому, что собиралась серьезно подумать о Харли, по достоинству оценить его и не хотела, чтобы на ее решение повлияла разлука. Дженни понимала, она может ошибиться из-за того, что будет скучать по нему. Фотография не даст ей скучать. Он был таким прямолинейным, таким нудным — это проступало и в утолщенной линии челюсти, и в тусклом взгляде, устремленном сквозь очки в объектив. Он не одобрял ее образа мышления, утверждая, что мыслит она поспешно и непоследовательно. Не любил ее разговорчивых друзей, считал, что она не умеет элегантно одеваться. Критиковал ее манеры за столом. «Каждый кусок надо пережевывать двадцать пять раз, — говорил он, — следуй моему совету. Это не только гораздо полезней — ты станешь меньше есть. Вот увидишь». Он панически боялся, что она располнеет. Но Дженни была кожа да кости и порой задумывалась, уж не бзик ли это у него — не то чтобы помешался, а просто зациклился на определенном пункте. Наверное, он опасался безволия — как бы Дженни не растолстела, ведь один фунт будет безудержно наслаиваться на другой; мысль, что она может выйти из-под контроля, была ненавистна ему. Пожалуй, дело было именно в этом. Но она и сама стала беспокоиться, взвешивалась каждое утро. Подходила к большому зеркалу и втягивала живот. Не раздались ли у нее бедра? А ведь при этом замечала, что Харли нравятся полные женщины, пышные блондинки. Загадка, да и только!

Отметками Дженни похвастать не могла. Не то чтобы она заваливала экзамены, но «отлично» не получала, и ее лабораторные работы нередко были сделаны наспех. Порой думалось, что все эти годы у нее было пусто внутри и вот теперь наружная оболочка проваливается внутрь. Ее разоблачили: она пустышка.

Собирая перед отъездом домой чемодан (Харли считал эту поездку пустой тратой времени и денег), она твердым шагом пересекла спальню, подошла к комоду с его фотографией. Харли стоял рядом. «Будь добр, подвинься», — сказала она. С обиженным видом он шагнул в сторону, но, когда увидел, зачем она подошла к комоду, лицо его словно засветилось. Сердитый взгляд смягчился, губы раскрылись, чтобы произнести что-то. Он был тронут. А ее растрогало, что он смягчился. В жизни ничто не бывает просто, вечные сложности. Но он сказал: «Не понимаю. Всю жизнь мать терроризировала тебя, плохо с тобой обращалась. И вот сейчас ты собираешься проведать ее — просто так, без всякой причины».

На самом деле он, наверное, хотел сказать: «Пожалуйста, не уезжай».

Надо быть опытным шифровальщиком, чтобы понять этого человека.

Дженни развернула его письмо с предложением. Оно было датировано 18 июля 1957 г. Удивительно, как же она не заметила этих напыщенных фраз — «нормальное американское предбрачное знакомство» (будто благодаря своему интеллекту он находился на особом положении), — но больше всего ее поразило теперь само письмо, в котором супружество рассматривалось как слияние двух корпораций.

Что говорить, тогда она не обратила на это внимания. Не пожелала обратить. Знала, что вела себя в этой истории расчетливо — заранее решила завоевать его — и замуж вышла по расчету. Да, точно, по расчету. Но кара, по ее понятиям, была непомерно сурова. Ее преступление не столь ужасно. Она и представить себе не могла (а кто из людей, не состоявших в браке, мог бы?), как серьезно то, к чему она относилась с таким легкомыслием, и сколь далеко идущие последствия все это возымеет. И вот результат: в дураках осталась она сама. Добившись своего, она обнаружила, что попалась в собственный капкан. Вот тебе и расчет! Харли намерен управлять ее жизнью, бездушно разложив ее, как книги на своих полках — по размеру и цвету. В машине он всегда будет сидеть рядом и с осуждающим видом диктовать каждый поворот, каждое переключение скорости.

Она пришла в ресторан поздно вечером, зная, что это обрадует Эзру. Дождь перестал, но в воздухе еще висел туман. Такое ощущение, будто идешь под водой во сне, когда в воде дышится так же легко, как и на суше. Прохожие на улице попадались редко — да и те спешили куда-то, укрытые плащами и полиэтиленовыми косынками, погруженные в себя. Машины, шурша, проносились мимо, блики света от фар трепетали на мокром асфальте.

Ресторанная кухня кишела людьми, просто чудо, что оттуда вообще могла появиться тарелка с приличной едой. Эзра стоял у плиты и снимал пену с бульона, а может, с супа. Молодая девушка черпала половником дымящуюся жидкость и выливала ее в миску.

— Как только закончишь… — говорил Эзра и, увидев Дженни, сказал: — Здравствуй, Дженни.

И он направился к двери, где она дожидалась его. В длинном белом фартуке поверх джинсов он был похож на повара и тут же стал знакомить ее с потными мужчинами, которые что-то рубили, процеживали, размешивали.

— Это моя сестра Дженни, — говорил он, и тотчас какая-нибудь мелочь привлекала его внимание, и он останавливался обсудить ее с поварами.

— Хочешь поесть? — наконец догадался спросить он.

— Нет, я ужинала дома.

— Тогда, может, выпьешь чего-нибудь в баре?

— Спасибо, не хочется.

— Это Оукс, наш старший официант. А это — Джосайя Пейсон. Ты, вероятно, помнишь его.

Она запрокинула голову и посмотрела в лицо Джосайи. Он был в белоснежном халате (где только они нашли одежду его размера?), но волосы по-прежнему топорщились, и, как прежде, трудно было понять, куда именно он смотрит. Во всяком случае, не на нее. Он как бы не замечал ее. Прямо-таки в упор не видел.

— Когда придут Бойзы, — сказал Эзра Оуксу, — скажи им, что у нас есть замечательный суп из моллюсков. Всего две порции, специально для них. Он стоит на задней конфорке.

— Как дела, Джосайя? — спросила Дженни.

— Ничего.

— Значит, ты теперь здесь работаешь.

— Я шеф по салатам. В основном режу овощи.

Его паучьи пальцы сплетались и расплетались. Складка на лбу словно бы стала еще глубже.

— Я часто думаю о тебе, — сказала Дженни. Сказала просто из приличия. И вдруг кровь бросилась ей в голову, как в приступе болезни; ведь это правда — сама того не подозревая, она думала о нем все эти годы. Вон оно что: он всегда жил в ее мыслях. Даже Харли, как она теперь осознала, был своего рода Джосайей навыворот: такой же отщепенец, черно-белый, не понятный никому, кроме нее.

— Мама твоя, надеюсь, здорова?

— Она умерла.

— Умерла?!

— Давно. Пошла в магазин и умерла. Теперь я живу один.

— Прости, я не знала.

Он все еще прятал от нее глаза.

— Ты так и не перекусишь, Дженни? — Эзра на минуту отвлекся от Оукса.

— Мне пора, — сказала она.

Возвращаясь домой, она никак не могла понять, почему дорога показалась ей такой длинной. Ноги отяжелели, и глубоко в груди возникла старая тупая боль.

«Ясеневая роща, как она прекрасна, — играл Эзра на своей блок-флейте, — как сладок ее напев…» Медленно пробуждаясь, все еще обвитая клочками снов, Дженни просто диву давалась, как грушевая блок-флейта может рассыпать сливы: круглые, прозрачные, будто сочные сливы, звуки рассыпались по ее постели. Она села на кровати и призадумалась. Минуту спустя отбросила одеяло и потянулась за одеждой.

Когда она выходила из дома, Эзра наигрывал французскую песенку «Le godiveau de poisson» — «Тефтелька рыбная».

Сначала надо идти по этой улице, теперь по той, затем по третьей — нет, ошибка, пришлось вернуться. День обещал быть великолепным. Тротуары были еще мокрые, но над трубами домов в жемчужно-розовом небе поднималось солнце. Она засунула руки глубоко в карманы пальто. По дороге ей навстречу попался лишь какой-то старик, который прогуливал своего пуделя, но даже этот человек прошел безмолвно и исчез.

Когда наконец она очутилась на той улице, которую искала, все показалось ей чужим, незнакомым, пришлось свернуть в переулок, ведь нужный дом она могла опознать только сзади. Ага, вот кособокая серая пристройка за кухней, пружинящая под ногами лестница и облупленная деревянная дверь. Она поискала взглядом звонок и, не обнаружив его, постучала. Из глубины дома донесся шум — кто-то отодвинул стул. Потом появился Джосайя. Он был такой высокий, что заслонил собою окно, в которое она глядела. Дверь открылась.

— Дженни?..

— Здравствуй, Джосайя.

Он оглянулся, словно подумал, что она пришла к кому-то другому. На кухонном столе Дженни увидела его завтрак: кусок белого хлеба с арахисовым маслом. Все вокруг — потертый линолеум, полная грязной посуды раковина, рваные джинсы Джосайи и дырявый коричневый свитер — дышало запустением и безнадежностью. Она плотнее запахнула пальто.

— Почему? Зачем ты здесь? — спросил он.

— Я все сделала не так, — сказала она.

— Ты о чем?

— Наверное, ты думаешь, я такая же, как другие! Как те, от кого ты хочешь удрать в лес со спальным мешком.

— Нет, Дженни, — сказал он, — я никогда не поверю, что ты такая.

— Правда?

— Никто не поверит. Ты очень красивая.

— Но я хотела сказать…

Дженни положила ладонь на рукав его свитера. Он не отшатнулся. Тогда она подошла еще ближе и обняла его. Сквозь пальто она почувствовала, до чего он худой, как торчат у него ребра, ощутила его тепло под изношенным свитером. Она припала ухом к его груди, а он нерешительно, осторожно положил руки ей на плечи.

— Я должна была тогда целовать и целовать тебя, должна была сказать матери: «Уходи, оставь нас в покое». Должна была заступиться за тебя, а я струсила.

— Нет, нет, — сказал он. — Об этом я не думаю. Больше об этом не думаю.

Она отступила и взглянула на него снизу вверх.

— Я никогда не говорю об этом, — уточнил он.

— Джосайя, — попросила она, — скажи мне, что теперь все в порядке.

— Конечно, — кивнул он. — Все в порядке, Дженни.

После этого говорить им было уже не о чем. Она стала на цыпочки, чтобы на прощание поцеловать его, и ей показалось, что он с улыбкой посмотрел ей прямо в глаза, а потом отпустил ее.

— Пью за здоровье всех присутствующих, — сказал Коди, поднимая бокал. — За еду, приготовленную Эзрой, за ресторан Скарлатти.

— И за удачный семейный обед, — добавил Эзра.

— Ну, если тебе так хочется.

Все выпили, даже Перл, хотя не исключено, что она сделала этот крохотный глоток всего лишь для виду. На ней была шляпа с вуалькой и строгий бежевый костюм, видимо надетый впервые — временами он торчал на ней колом. Дженни была в простой юбке и блузке, но чувствовала себя вполне нарядной. Все было прекрасно, ничто ее не тревожило. Она беспрестанно улыбалась окружающим, радуясь их обществу.

Но вся ли семья в сборе? Дженни она показалась слишком малочисленной. Троих молодых людей и усохшей матери, подумала она, недостаточно. Вполне уместно было бы присутствие еще нескольких членов семьи — например, семейного шута и настоящего блудного сына, еще более блудного, чем Коди. Ну, может, и еще какой-нибудь властной старшей сестры, которая бы силой склеивала семью, а так это выпадало на долю Эзры, с чем он не очень успешно справлялся. Он был слишком увлечен приготовлением пищи. Вот и сейчас выговаривал официанту, указывая на суп, который, по его словам, подали чересчур холодным, хотя Дженни он показался в самый раз.

Но тут Перл взяла свою сумочку и отодвинула стул.

— Туалет, — произнесла она одними губами, обращаясь к Дженни.

Эзра, как только увидит, что ее нет за столом, расстроится еще больше. Он любит, чтобы семья была в полном сборе, и терпеть не может привычку Перл то и дело обновлять в ресторане свою косметику, так же как не терпит, когда Коди курит за столом свои тонкие сигары. «Хоть бы один-единственный раз, — твердит он, — нам удалось сесть за стол и спокойно, по-людски, пообедать всем вместе». Он непременно повторит это и сегодня, как только заметит отсутствие Перл. Но пока он выговаривал официанту:

— Если бы Эндрю подогревал тарелки…

— Он всегда их подогревает, честное слово, но сейчас не работает подогреватель.

— Как по-твоему, — шепнул Коди, наклонясь к Дженни, — Эзра когда-нибудь спал с миссис Скарлатти? Или нет?

У Дженни отвисла челюсть.

— Ну так что ты думаешь по этому поводу? — не отставал Коди.

— Как тебе не стыдно?

— Только не говори, что тебе это никогда не приходило в голову. Одинокая богатая вдова, если у нее вообще когда-нибудь был муж, а рядом застенчивый красивый мальчик, у которого никаких видов на будущее…

— Это гадко, — отрезала Дженни.

— Напротив, — спокойно сказал Коди, откинувшись назад. У него была привычка разглядывать собеседника из-под ресниц, отчего он казался искушенным и терпимым к людям. — Что плохого, если человек не упускает своего в жизни. А, надо признаться, Эзре везет. Он родился везучим. Ты никогда не замечала, что случается, когда я привожу своих девчонок? Они тут же с ходу влюбляются в него… Так было всегда, с самого детства. И что они только в нем находят? Как это ему удается? Просто везение? Ты женщина, скажи, в чем его секрет?

— Бог ты мой, — сказала Дженни. — Коди, когда же ты наконец повзрослеешь!

Эзра закончил разговор с официантом.

— А где мама? Стоит на секунду отвернуться, как ее и след простыл.

— В дамской комнате, — сказал Коди, прикуривая сигару.

— Ну почему она всегда так? Сейчас принесут суп, на этот раз горячий.

— Босоногие гонцы доставят его, что ли? — спросил Коди.

— Не беспокойся, Эзра, я схожу за ней, — сказала Дженни.

Она прошла между столиками к коридорчику с табличкой «Выход» над аркой, но, не дойдя до дамской комнаты, увидела Джосайю перед двустворчатой, обитой кожей дверью. Он был в белом халате и нес бирюзового цвета таз с листьями цикория.

— Джосайя, — позвала она.

Он остановился как вкопанный, лицо его просияло.

— Здравствуй, Дженни.

Они стояли, без слов улыбаясь друг другу. Она протянула руку, коснулась его запястья.

— Нет-нет! — крикнула мать.

Дженни отдернула руку и резко обернулась.

— О Дженни! Боже мой! — твердила Перл. Глаза ее из серых стали черными, она судорожно вцепилась в свою блестящую черную сумку. — Теперь мне все ясно.

— Нет, подожди, — сказала Дженни. Сердце ее стучало так сильно, что ей казалось, все тело пронизывает дрожь.

— Явилась домой без всякой причины и тут же тайком помчалась к нему на свидание, как потаскуха, дешевая потаскуха!

— Мама, ты ошибаешься. Это ровным счетом ничего не значит, неужели ты не понимаешь? — Голос не слушался. Задыхаясь, она показала на Джосайю, который стоял с раскрытым ртом. — Он просто… Мы просто встретились в коридоре и… Это совсем не то, что ты думаешь… Неужели ты не понимаешь?

Все это она говорила уже в спину Перл, идя за ней следом. Перл подошла к столу и сказала:

— Я не могу здесь больше оставаться, Эзра.

Эзра поднялся.

— Почему?

— Не могу, и все. — Перл взяла со стула свое пальто и направилась к двери.

— Что случилось? — обратился Эзра к Дженни. — Что с ней?

— Не иначе как тепловат суп, — спокойно сказал Коди и, сжимая в зубах сигару, качнулся назад вместе со стулом.

— Хоть бы один-единственный раз, — сказал Эзра, — нам удалось сесть за стол всем вместе и спокойно, по-людски, пообедать.

— Я плохо себя чувствую, — сказала Дженни.

Действительно, губы ее онемели. Это был симптом, который запомнился ей из давнего прошлого, из забытого мгновения, а может быть, из кошмарного сна.

Она оставила на стуле свое пальто, ринулась через зал и выскочила на улицу. Сначала она подумала, что мать уже далеко, потом увидела ее. Перл успела пройти всего полквартала, но шагала быстро и решительно. А вдруг она даже не обернется? Или, что еще хуже, обернется и наотмашь ударит ее по щеке: знакомая боль от кольца с жемчужиной, презрительное выражение лица… И все равно Дженни побежала вдогонку.

— Мама, — окликнула она. В свете витрины винной лавки она увидела, как изменилось выражение лица матери: оно стало холодным и равнодушным.

— Ты все не так поняла, — сказала Дженни. — Я не шлюха! Я не дешевка! Выслушай меня, мама.

— Это не имеет значения, — вежливо произнесла Перл.

— Еще как имеет!

— Ты уже совершеннолетняя. Если ты до сих пор не понимаешь, что прилично, а что нет, я умываю руки.

— Мне просто стало его жалко, — сказала Дженни.

Они перешли улицу и свернули в следующий квартал.

— Он сказал, что его мать умерла.

Они обошли стайку подростков.

— Кроме нее, у него в жизни никого не было. Отец давно умер. Мать была всем в его жизни.

— Наверное, хлебнула она с ним лиха, — сказала Перл.

— Не знаю, как он будет жить без нее.

— Его мать, кажется, как-то раз заходила к нам в лавку. Она была шатенка?

— Полноватая, круглолицая. Похожа на дрозда, — сказала Дженни.

— Ну, Дженни, — усмехнулась мать. — Что за сравнения?

Они миновали кондитерскую, потом аптеку. Дженни и мать шагали в ногу. Подошли к окну гадалки. Все та же пыльная лампа светилась на столе. Дженни, заглянув в комнату, подумала, что пророк из миссис Паркинс никудышный. Ведь, даже чтобы узнать прогноз погоды, она включает радио! С первой секунды, с самого первого взгляда она должна была бы догадаться, что любовью Дженни не погубишь.

litresp.ru

Читать онлайн книгу Обед в ресторане «Тоска по дому»

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Назад к карточке книги
Надежды Энн Тайлер

Вряд ли найдется человек, который в своей жизни хоть раз не улыбнулся, глядя на маленького ребенка. Вот двухлетний карапуз бежит к маме, быстрее, еще быстрее – ай, свалился! Но нет, не больно. Только испугался. И так, со страхом, смотрит на маму: что-то будет? Но та улыбнулась, взяла его на руки, что-то шепнула. Еще секунда – и малыш весел и беззаботен. Вон девочка с бантом – таким большим, что кажется, подуй ветерок посильнее, и хозяйку его унесет как на воздушном шаре, – старательно называет все, что попадается на глаза: «Шабака!», «Гагазин!», «Коша!». Сколько в ней света от радости постоянных открытий! Вот солидно вышагивают двое близнецов. Господи, как же только родители различают их? Ведь как две капли воды. Хотя нет. Тот, что справа, повыше, и глаза у него голубые, а слева… впрочем, и у того, что слева, тоже голубые глаза!.. Как хочется счастья для всех них!

А что же говорить о собственных детях? Все мы видим их в будущем талантливыми, счастливыми и благородными, как герои тех сказок, что рассказываем им с пеленок. Мечтаем, чтобы они стали крупными учеными, артистами, спортсменами и обязательно – хорошими, порядочными людьми. Дети растут. Дерутся и мирятся. Идут в школу. Приносят «двойки» и «пятерки». Влюбляются. Уходят из дома. Женятся. Разводятся. Сами заводят детей. Приходят в гости. И иногда спрашивают родителей: «Скажи, почему я такой?» Спрашивают в Москве и Париже, в Костроме и Нью-Йорке.

Роман американской писательницы Энн Тайлер «Обед в ресторане „Тоска по дому“» – это история одной семьи, семьи Тулл. Вернее, пожалуй, история воспитания Перл Тулл трех ее детей. Охватывая по времени значительный отрезок – более полувека, – книга эта производит впечатление осознанной замкнутости. Замкнутости на формировании человеческого характера именно в семье. И хотя герои много ездят, перемещаются, в ключевые моменты своей жизни они оказываются собранными в доме Туллов в Балтиморе, небольшом провинциальном городе Соединенных Штатов, а причины своих взлетов и падений, поражений и удач рассматривают как бы через призму сформировавшихся в детстве устремлений.

Роман лишен напряженной внешней интриги, столь привычной для нас в последнее время в американском искусстве. Простая жизнь простой семьи предлагает нам, однако, немало нравственных проблем и раздумий, моментов острого сопереживания населяющим книгу людям.

Перл Тулл, поздно выйдя замуж, получает неожиданный удар судьбы: муж бросает ее с тремя детьми. Возраст Перл не оставляет ей надежд на повторный брак, да и склад ее характера не позволяет признаться ни детям (старшему из них, Коди, в этот момент четырнадцать лет, младшей, Дженни, – восемь), ни близким в своем неожиданном одиночестве. Долго будет скрывать она правду, сначала еще надеясь на возвращение мужа, потом уже и перестав надеяться. И не напишет мужу ни одного письма, хотя знает его часто меняющиеся адреса. В самом этом разрыве уже проявляется главная, пожалуй, для автора романа черта: объемный показ ситуации, правда одной и другой сторон. Энн Тайлер мягко советует читателю не судить о человеке резко и определенно, постараться разобраться в нем, а выводы сделать, может быть, не столько о нем,сколько для себя.Казалось бы, в силу ситуации мы должны целиком и полностью осудить сбежавшего от семьи Бека Тулла и встать на сторону Перл. Однако что-то не позволяет этому произойти. Пока мы еще не понимаем, что именно. Но, признаемся, сказанное в самом финале романа Беком об уже покойной Перл: «Она доконала меня… Убила все хорошее, что было во мне…» – не кажется нам столь уж неожиданным. Ибо, замкнувшись на воспитании детей. Перл опирается на свою непоколебимую шкалу ценностей, мало заботясь об их собственном мнении и личностных особенностях.

О это «волевое» воспитание, когда к ребенку, а позднее к подростку относятся не как к человеку, а как к объекту для приложения собственных сил, – сколько вреда оно приносит! Дети вырастают либо пассивными, лишенными собственной воли, либо агрессивными, ополчившимися на весь мир.

Перл Тулл довелось испытать это сполна на себе. А ведь делалось все из побуждения «как лучше». Впрочем, пожалуй, почти сразу возникает вопрос: что движет Перл в ее неуемном, фанатическом подчинении всей жизни воспитанию детей? Только ли любовь к ним? Нет, основной деятельной пружиной для нее является, на мой взгляд, чувство мести: «Воспитаю несмотря ни на что! Назло всему!» Назло ушедшему Беку, назло собственной неудачливой юности, назло себе (она ведь так боготворила мужа первое время их знакомства), назло даже самим детям, которые, кажется, только тем и занимаются, что мешают воспитывать себя! Воспитание назло неотделимо от властности и лжи. В нем нет места признанию собственных ошибок и взаимному уважению. Оно порождает комплексы и злобу. Выросшие в таких условиях часто переносят свои детские впечатления на вообще понятие «семейная жизнь». Она кажется им каким-то изнурительным бременем, сковывающим свободу человеческой самореализации. Выросши, дети Перл, кроме среднего, Эзры, с радостью оставляют материнское гнездо, казавшееся им тюрьмой, и не очень-то охотно навещают его, даже став совершенно самостоятельными людьми.

На протяжении всего романа семья Тулл собирается тихо и чинно пообедать в ресторане, принадлежащем Эзре, ресторане с символическим названием «Тоска по дому». И каждый раз семейный обед кончается ссорой – сталкиваются характеры, самолюбия, никто не хочет уступить и смолчать. Самые близкие по крови люди кажутся чужими друг другу. Мысленным взором Эзра «увидел… пустынный тротуар, по которому, отвернувшись друг от друга, идут члены их семьи».

Более того, в дальнейшей жизни дети часто поступают как бы назло своему детству – замкнутый круг!

Пожалуй, наиболее очевидно прослеживается это в судьбе старшего сына, Коди. С самого раннего возраста Коди испытывает болезненное чувство зависти к своему брату. Брат представляется Коди маминым любимчиком, везунчиком, который совершенно недостоин милостей судьбы и людей. Интересно наблюдать, как автор, с одной стороны, «подкрепляет» придирки и подозрения Коди, с другой же – показывает их преувеличенность, а временами просто маниакальность.

Коди становится преуспевающим деловым человеком, экспертом по научной организации труда, а детское чувство зависти к брату не проходит, принимая новые формы. Он отбивает невесту у Эзры. Отбивает не из любви, а опять-таки назло, из самолюбия и болезненного тщеславия. Приносит ли это ему облегчение? Вряд ли. Комплексы, приобретенные в детстве, продолжают жить. В какой-то момент кажется, что вся жизнь Коди подчинена одной цели – ущемить брата, сделать ему больно.

Эзра, безусловно, симпатичен автору. Любопытно сочетание страдательности и как бы везучести в его судьбе. В отличие от Коди, который, что называется, «сделал себя», Эзре вроде бы все идет само в руки. Девушки всегда обращают на него больше внимания, чем на брата, хотя он не прилагает для этого никаких усилий, да, кажется, и не замечает своего успеха в их глазах. В его руки попадает собственное дело – ресторан с хорошей репутацией. И опять же никаких шагов для этого он не предпринимал. Везение!

Однако разве меньшего напряжения ума и души человека, чем удачно сделанная карьера, требует формирование нравственных установок в жизни? Постоянное внимание к людям, нежелание хоть чем-то обидеть их, мучительные переживания из-за допущенной бестактности или, пусть и невольной, жестокости?

Именно Эзра является хранителем семьи. Причем если брат из их детства вспоминает лишь тяжелые, черные эпизоды, то Эзра находит то, что их объединяло, что давало заряд надежды и веры на всю жизнь. Судьба Эзры не очень-то сложилась. После Рут он не может или не желает полюбить другую женщину. Да еще беспокоит какая-то сомнительная опухоль. Ему около сорока. Смерть матери обнажает его одиночество и в какой-то мере пустоту жизни. Однако и в день похорон он устраивает семейный обед в ресторане. Как хочется, чтобы хоть смерть матери сблизила чужих родных людей.

И все же (впрочем, это мое личное мнение) фигура Эзры Тулла неоднозначна. Сочувствуя ему, отдавая должное его доброте и самопожертвованию, иногда невольно становишься на позицию Коди по отношению к брату. И тогда доброта его кажется нерешительностью, рассудительность – безволием, а привязанность к матери – удобной формой существования. Судьба Эзры – тоже результат полученных в детстве психологических травм. Впрочем, читатель волен сам анализировать и ставить свои собственные «отметки». Да и так ли это легко – оценить чужую жизнь!

Младшая из детей Перл – Дженни – в отличие от братьев предстает в романе словно сотканной из разных лоскутков – разных черточек характера. Иногда создается впечатление, что под именем Дженни существуют как бы разные люди. Однако все это – она. А разность вызвана тем, что характер Дженни дан в развитии, в нелегком пути к счастью, а главное – к самой себе. Кроме того, автору удивительно точно удалось передать состояние женщины, обусловленное различными поворотами судьбы. Одна среда – и перед нами один человек; что-то резко изменилось в жизни – и он уже, как говорится, «тот, да не тот». Дженни по профессии детский врач, и это, конечно же, очень важно для идеи романа. Но еще важнее личная судьба Дженни. Будучи уже второй раз разведенной, она выходит замуж за Джо – человека, от которого жена ушла, оставив шестерых детей. Да и у Дженни есть дочь – ребенок от второго брака. И Дженни с поистине потрясающей самоотверженностью берется за создание новой семьи. Сколько мудрости, любви и тепла, оказывается, существует в человеке. И как прекрасен он, посвящая себя другим. Впрочем, Дженни живет и для себя. В этом ее главное различие с матерью. Она не «делает что-то для чего-то», а вольно существует в этом детском хороводе и дома, и на работе. И получает от этого счастье, несравнимое с другими жизненными благами.

В романе «Обед в ресторане „Тоска по дому“», казалось бы, нет широких социальных обобщений. Однако жизнь и быт сегодняшней Америки даны Энн Тайлер с почти документальной точностью и жестокостью. Условия жизни и духовный мир рядовых американцев впечатляют тем сильнее, что никак не подчеркиваются автором, а свободно вплетаются в неторопливое повествование, побуждая нас к собственным выводам.

Вот чему учит сына Бек Тулл (еще до своего ухода из семьи): «Никогда не доверяй людям, которые начинают фразу со слов откровенно говоря…Если хочешь что-нибудь продать, никогда не смотри покупателю прямо в глаза… Мы можем рассчитывать только на себя…»

Это заповеди человека, желающего чего-то достичь в американском обществе. И хотя Коди Тулл будет вспоминать наставления отца с иронией, он окажется вполне способным учеником… Как кошмар проходит в жизни Эзры война США в Корее, беспрестанно беспокоящая его воображение… Вскользь упоминается женщина, у которой сын подорвался на мине за тысячи километров от родного дома…

Но, пожалуй, более всего впечатляет тема, составляющая важнейшее звено в цепи мироощущения автора, – тема невозможности человека показать свое лицо. Ведь на человеческом лице, если оно искренне, читается все – и радости, и печали. И не дай бог, люди узнают, что у тебя что-то не в порядке. Америка не любит неудачников. Пожалуй, в этом заключается причина и властного, мучающего себя и других характера Перл Тулл, и вызывающей агрессивности Коди, и отчаянного стремления Дженни выйти замуж. Только бы не хуже, чем у других. Не важно, кем ты являешься на самом деле и что из себя представляешь, важно – кто ты в глазах общества. И потому – прочь угрызения совести, нерешительность, раскаяние! Побеждает сильнейший!

Незадолго до своей смерти Перл почти совсем теряет зрение. И часто просит Эзру почитать вслух записи в ее дневнике. Записям этим почти три четверти века. День за днем читает Эзра о ныне кажущихся ничтожными, а в свое время таких важных событиях: «Ездила с Алисой в город. В магазине у мистера Солтера взвесилась на новых весах…», «Купила десять ярдов полушерстяной ткани пурпурного цвета…», «Сварила шоколадное бланманже для нашего кружка литературы и искусства…», «Еще раз взвесилась в магазине мистера Солтера…» – и ничто не отражается на лице Перл. Ни радость, ни осуждение, ни печаль. Но вот одна запись привлекает ее внимание.

«– „Сегодня рано утром, – прочел он вслух, – пошла за дом полоть огород. Стояла на коленях на земле возле конюшни, в грязном фартуке, пот струился по спине. Я вытерла лицо рукавом, потянулась за совком и вдруг подумала: ей-богу, сейчас я совершенно счастлива“.

Мать перестала качаться, замерла.

– „…из окна дома Бедлоу слышались звуки фортепиано, девочка разучивала гаммы… навозная муха жужжала в траве, и я поняла, что стою на прелестной маленькой зеленой планете. Не знаю, что меня ожидает, но у меня была эта минута.И она принадлежит мне…“ – На этом запись обрывалась. Эзра умолк.

– Спасибо, сынок, – поблагодарила мать. – Не надо больше читать».

Энн Тайлер – блестящий мастер художественной детали. Лейтмотив одиночества героев романа выразительно передается и через окружающую их обстановку – приходящие в упадок города, разрушающиеся вокзалы, однообразный городской пейзаж – и через судьбы второстепенных персонажей (друга Эзры Джосайи, миссис Скарлатти, посетителей ресторана). Большинство людей в романе одиноки, неприкаянны, несчастливы.

При всем этом «Обед в ресторане „Тоска по дому“» нельзя назвать произведением пессимистичным, безысходным. Автор избегает легких решений судеб, «хеппи-энда», однако наполняет роман верой в общность людей, в возможность человека проявить в своей жизни лучшие черты, которыми одарила его природа, существовать счастливо и свободно. С большой теплотой выписаны характеры Люка – сына Коди и Рут, – детей Джо и Дженни. Пусть они будут лучше своих родителей! Пусть жизнь улыбнется им шире!

Советскому читателю известен роман Энн Тайлер «Блага земные», а вошла Тайлер (род. в 1941 г.) в американскую литературу в 60-е годы (первый роман «Если утро когда-нибудь настанет» вышел в 1964 году), после окончания университета, на волне «молодежного романа» – волне произведений о молодом поколении Америки, созданных молодыми же писателями. Кризис представления о «великой и справедливой Америке», бушевавший в то время в связи с войной во Вьетнаме, а позднее с Уотергейтом, нашел отражение в творчестве Энн Тайлер. Все ее произведения (девять романов, многочисленные рассказы) посвящены теме гуманных отношений между людьми.

Роман «Обед в ресторане „Тоска по дому“» отмечен в США рядом литературных премий. Надеемся, что советский читатель прочтет его с интересом.

Энн ТайлерОбед в ресторане «Тоска по дому»
1. Вы должны это знать

Незадолго до конца странная мысль пришла в голову Перл Тулл. Губы ее дрогнули, дыхание участилось, и сын, сидевший рядом, наклонился к ней.

– Вам бы надо… – прошептала она. – Вам бы надо было завести…

Вам бы надо было завести еще одну мать – вот что она имела в виду, – так же как мы завели еще детей, когда наш единственный ребенок едва не умер. Ее первенцем был Коди. Не Эзра, который сейчас сидел рядом, а Коди, шалун и непоседа, трудный мальчик, их поздний ребенок. Они с мужем решили: хватит одного. И вот Коди заболел крупом. В 1931 году болезнь эта считалась очень опасной. Перл совсем потеряла голову. Повесила над детской кроваткой байковую простыню. Поставила на горячую плиту сковородки, кастрюли, ведра с водой. Собирала под простыней пар. Мальчик дышал прерывисто и тяжело – казалось, что-то тащат сквозь утрамбованный песок. У него был сильный жар. Волосы прилипли к вискам. К утру он заснул. Перл уронила голову на грудь и уснула в кресле-качалке, так и не выпустив из рук металлическую перекладину кроватки. Бек был в отъезде – он вернулся домой, когда самое страшное осталось позади; Коди уже ковылял по комнате, правда, еще хлюпал носом и слегка покашливал, но Бек и внимания на это не обратил.

– Я хочу еще детей, – объявила ему Перл.

Он воспринял ее слова с удивлением, но не без удовольствия. Напомнил, как она говорила, что слышать не может о еще одних родах.

– Я хочу еще детей, – повторила она, потому что во время болезни сына с ужасом думала: если Коди умрет, что у нее останется? Маленький, взятый в аренду домик, обставленный тщательно, с любовью, детская с картинками из сказок и, конечно, Бек. Но Бек вечно занят в корпорации «Таннер», чаще в разъездах, чем дома. И даже дома у него только и разговоров что о работе: кто преуспевает, кто разоряется, кто распускает сплетни за его спиной и возможно ли продвижение по службе в столь трудные времена. – Не понимаю, – сказала Перл, – как это я могла решить, что нам достаточно одного ребенка.

Однако все оказалось не так просто, как она думала. Вторым был Эзра – такой милый и неуклюжий, что сердце разрывалось глядеть на него. Теперь она жила в еще бо́льшем страхе. Лучше было бы остановиться на Коди. Но и появление Эзры не стало ей уроком. После Эзры родилась Дженни, девочка, – какое удовольствие наряжать ее, причесывать то так, то эдак. Иметь девочку – роскошь, думала Перл, а все же не могла отказаться и от Дженни. И теперь жила в постоянном страхе потерять не одного, а троих. И все-таки, считала Перл, мысль была неплохая: иметь «запасных» детей, подобно тому как покупают запасные шины или к каждой новой паре чулок бесплатно добавляют третий, запасной.

– Вам бы надо было позаботиться о запасной матери, Эзра, – сказала она. А может, только хотела сказать. – Вы такие неприспособленные. – Но, видно, не сумела произнести ни слова, так как услышала, что сын снова откинулся в кресле и перевернул журнальную страницу.

Весной 1975 года, более четырех лет назад, она стала терять зрение и с тех пор ни разу отчетливо не видела Эзру. Все расплывалось перед глазами, и Перл пошла к врачу выписать очки. Тот сказал, все дело в сосудах. Как-никак ел уже за восемьдесят. Но врач не сомневался, что дело поправимое. Он послал ее к другому окулисту, тот – еще к кому-то… В конце концов они пришли к выводу, что помочь ей ничем нельзя. Необратимые возрастные изменения.

– Ну и развалина же я стала, – сказала она детям, – видно, зажилась на этом свете. – И усмехнулась.

Положа руку на сердце, ей трудно было поверить в неотвратимость беды. Сначала она испугалась, потом примирилась. Храбро отшучиваясь, твердо решила гнать от себя мрачные мысли. Просто слышать о них не желала, и точка. Она всегда была волевой женщиной. Однажды, когда Бек был в очередной поездке, она два дня ходила со сломанной рукой, пока он не вернулся и не взял на себя заботу о детях. Это случилось вскоре после очередного их переезда, когда Бека опять перевели на другую работу. В чужом городе ей не к кому было обратиться за помощью. Вот и теперь, много лет спустя, она не стала принимать никаких лекарств, даже аспирина, ни у кого не искала сочувствия, ни о чем не расспрашивала.

– Доктор говорит, я слепну, – сообщила она детям, в глубине души не веря этому.

А зрение между тем ухудшалось с каждым днем. Ей казалось, будто свет разжижается и тускнеет. Спокойное лицо Эзры, которое она так любила, расплывалось. Теперь и при ярком солнце ей стало трудно различать его черты. Она замечала сына, лишь когда Эзра подходил совсем близко – большой, сутулый, с годами чуть пополневший. Она ощущала его уютную теплоту, когда он садился рядом на диван и рассказывал, что передают по телевизору, или разбирал фотографии в ее ящике; она так любила, когда он этим занимался.

– Что там у тебя, Эзра? – спрашивала она.

– Какие-то люди на пикнике, – отвечал он.

– Пикник? Что за пикник?

– Белая скатерть на траве. Плетеная корзина. Дама в широкой блузе с матросским воротником.

– Может, тетя Бесси.

– Тетю Бесси я бы узнал.

– Или кузина Эльза. Помнится, она любила такие блузы.

– Первый раз слышу, что у тебя была кузина, – удивлялся Эзра.

– И не одна, – отвечала она.

Перл откидывала голову и вспоминала своих кузин, теток, дядей, деда, от которого пахло нафталином. Удивительно, память ее будто слепла вместе с ней самой. Она смутно представляла себе их лица, зато отчетливо слышала голоса, шелест крахмальных женских блузок, чувствовала аромат помады, лавандовой воды и резкий запах нюхательной соли, которую болезненная кузина Берта носила с собой в маленьком флаконе на случай обморока.

– У меня было много кузин, – говорила она Эзре.

Все они думали, что она останется старой девой. Стали выказывать деликатность, оскорбительную деликатность. Едва она появлялась на пороге, как разговоры о чужих свадьбах и родах мгновенно обрывались. Дядя Сиуард предложил ей поступить в Мередитский колледж, прямо здесь, в Роли, так что не надо будет уезжать из дому. Он явно опасался, что ему всю жизнь придется материально поддерживать племянницу и эта одинокая старая дева, прочно обосновавшаяся в спальне для гостей, камнем повиснет у него на шее. Но она отказалась: колледж – не для нее. Она считала, что поступление в колледж будет равносильно признанию собственной несостоятельности.

Чем же объяснялись ее несчастья? Она была недурна собой. Маленькая, изящная, с нежной кожей и копной светлых волос. Но с годами волосы становились все более сухими и ломкими, а в изогнутых подвижных уголках рта залегли морщинки. Ее окружало множество поклонников, правда, все почему-то теряли к ней интерес. Казалось, будто есть на свете какое-то волшебное слово, которое знали все, кроме нее, – многие девушки, гораздо моложе, без труда повыскакивали замуж. Не слишком ли она серьезная? Может, надо быть помягче? Опуститься до бессмысленного хихиканья, как эти безмозглые близняшки Уинстон? Она просила совета у дяди Сиуарда, но тот только дымил трубкой и предлагал ей пойти на курсы секретарш.

Потом она встретила Бека Тулла, коммивояжера корпорации «Таннер», продающей на восточном побережье сельскохозяйственную технику и садовые инструменты. В ту пору ей было уже тридцать, а ему двадцать четыре. Человек толковый и молодой, Бек Тулл мог твердо рассчитывать на продвижение по службе. Был он тогда худой, длинноногий, с шапкой причудливо уложенных черных волос. Глаза лучились ослепительной, почти неземной голубизной. Кое-кто мог назвать его – как бы это сказать? – несколько экстравагантным, что ли. Человеком не вполне ее круга. И, разумеется, он был чересчур молод для нее. Перл понимала: некоторые считают, будто он ей не пара. Но ей-то что до всего этого? Она была наверху блаженства: будущее сулило безграничные возможности.

Они встретились в баптистском молитвенном доме. Перл очутилась там лишь потому, что ее подруга Эммалин была прихожанкой этого молитвенного дома. Сама Перл не была баптисткой. Она посещала епископальную церковь, хотя, по правде говоря, не верила в бога. Придя в молитвенный дом, она увидела там незнакомца – безупречно выбритого, в ярко-синем костюме. Это был Бек Тулл – спустя несколько минут он уже просил позволения навестить ее; из какого-то суеверного чувства она решила: Бек послан ей господом в награду за посещение баптистской молельни. К ужасу своей семьи, она стала прихожанкой этого молитвенного дома и на протяжении всех лет замужества продолжала посещать баптистские молельни в разных городах, чтобы у нее не отняли ее награду. (В конце концов, думала она, может, в этом и состоит подлинная вера.)

Ухаживая за Перл, Бек не появлялся без шоколада и цветов, а чуть позже и без более серьезных, с его точки зрения, подарков – проспектов с описанием товаров корпорации. Он подробно рассказывал о своей работе и планах на будущее. Сыпал комплиментами, которые смущали ее; и, только оставшись одна у себя в комнате, она упивалась ими. Бек уверял, что она чрезвычайно образованная и утонченная барышня, он таких в жизни не встречал, что у нее изысканные манеры, что на всем белом свете нет более изящной женщины, чем она. Часто, прикладывая ладонь Перл к своей, он восхищался ее крохотной ручкой. Вел себя вполне прилично, без вольностей, какие позволяют себе многие мужчины. И вдруг он узнал, что фирма переводит его в другой город. Бек и слышать не хотел о том, чтобы оставить ее одну, настаивал на немедленной женитьбе, хотел увезти с собой. И вот они, как она позднее вспоминала, впопыхах отпраздновали свою баптистскую свадьбу и потратили медовый месяц на переезд в Ньюпорт-Ньюс. Она даже не успела насладиться новизной своего положения. Некогда было похвастать перед подругами нарядами из приданого, поразить их блеском двух золотых колец – перстнем с жемчужиной и надписью: «Перл – жемчужине среди женщин», подаренным при помолвке, и тонким обручальным кольцом. Все было скомкано.

Они перебрались в другой город, затем в третий, в четвертый… Первые шесть лет это казалось делом несложным: у них не было детей. На каждый новый город она смотрела с надеждой и думала: может, именно здесь у нее родится сын. (Беременность приобрела для Перл теперь такое же значение, как некогда замужество, – сокровище, которое легко доставалось всем, кроме нее.)

Но вот родился Коди, и переезжать с места на место стало труднее. Она заметила, что дети осложняют жизнь. Понадобились доктора, школьные тетрадки, то, другое, третье…

Между тем она вдруг поняла, что вольно или невольно потеряла всякую связь с родственниками. Тетки и дяди умирали, а она, находясь вдалеке от них, ограничивалась лишь соболезнованиями, которые отправляла по почте. Дом, где она родилась, был продан какому-то человеку из Мичигана, кузины повыходили замуж за совершенно незнакомых людей, изменились даже названия улиц, так что вернись она когда-нибудь в родной город – заблудилась бы.

Однажды, когда ей уже перевалило за сорок, ее как громом поразила мысль: ведь она понятия не имеет, какова судьба деда, от которого пахло нафталином. Не мог же он так долго жить? Значит, умер; и никто не посчитал нужным известить ее. Впрочем, не исключено, что извещение отправлено по адресу трех-четырехлетней давности. Или ей все-таки сообщали о его смерти, а она в суете очередного переезда просто запамятовала об этом? Все могло случиться…

О эти переезды! Для них всегда находился повод – возможность повышения по службе, более удобный район… А в результате, как правило, никаких существенных перемен.

Была ли тут вина Бека? Он отрицал это. А она не знала. В самом деле, ничегошеньки не знала. Он утверждал, будто его преследуют недоброжелатели. В этом мире, говорил он, полно мелких людишек. Она молча поджимала губы и вглядывалась в его лицо.

– Ты чего уставилась? – спрашивал он. – О чем думаешь? Во всяком случае, на жизнь я зарабатываю – и не допущу, чтобы моя семья голодала.

Так и было. Но Перл не покидало чувство тревоги. Глядя по утрам, как этот пошловатый, крикливый коммивояжер повязывает галстук, с нескрываемым самодовольством взбивает перед зеркалом свой влажный вычурный кок, укладывает расческу в нагрудный карман куртки, где лежали карандаши, ручки, линейка, блокнот и маленький манометр с броской рекламой, Перл понимала: на него положиться нельзя.

Вечерами за кружкой пива (не поймите превратно, он был человеком непьющим) Бек обыкновенно пел и при этом без конца тискал и мял руками лицо, немилосердно растягивая кожу. Она силилась понять, почему пиво заставляет его обходиться с собственным лицом так, будто это резиновая маска; перед сном кожа у него на лице растягивалась, щеки отвисали. Он пел свою любимую песню – «Никто не знает о моих страданьях». Никто не знал о них, кроме Христа. Может, так оно и есть, допускала она. Сама же не имела ни малейшего понятия, какие тайные мысли мелькали в этой голове, под копной черных волос.

В один из воскресных вечеров 1944 года он сказал, что не желает больше оставаться с семьей. Его переводят в Норфолк, и он полагает, что ему лучше переехать одному. Перл почувствовала, как внутри у нее что-то оборвалось, словно ее ударили под ложечку. И одновременно возникло острое любопытство, будто все это происходило не с ней, а с кем-то другим, в какой-то чужой жизни.

– Но почему? – спросила она довольно спокойно.

Он не ответил.

– Почему, Бек?

Он разглядывал свои кулаки. Прямо как задира школьник, пережидающий нотацию. Она заставила себя говорить еще спокойнее. Ведь надо выяснить причину. Не объяснит ли он ей, в чем дело? Он сказал, что уже объяснил. Сгорбившись, она опустилась в кресло напротив и устремила взгляд на его левый висок с пульсирующей жилкой. Что-то на него нашло. К утру он передумает.

– Утро вечера мудренее, – сказала она.

Но он возразил:

– Я ухожу сегодня.

И пошел в спальню за чемоданом, вынул из шкафа свой костюм. Чтобы оттянуть время, Перл спросила, нельзя ли обсудить все как следует. Серьезно обдумать. К чему такая спешка?

Он переходил от комода к кровати, от кровати к шкафу, укладывал свои вещи. Их было не так уж много. Он управился минут за двадцать, потом глубоко вздохнул, и она подумала: ну, теперь наконец он мне все объяснит. Но он только сказал:

– Я не безответственный человек. Буду посылать тебе деньги.

– А дети? – спросила она, цепляясь за новую надежду. – Ты ведь будешь навещать их?

(Он приедет с подарками для детей, она откроет ему дверь – надушенная, в нарядном платье, щеки чуточку нарумянены. Она всегда считала, что косметика старит, но возможно, она ошибалась.)

– Нет, – отрезал Бек.

– Что?

– Я не буду навещать детей.

У нее подкосились ноги.

– Я не понимаю тебя, – пробормотала она и подумала: должны же существовать какие-то особенные слова, более правдивые, чем все остальные, чтобы высказать бесспорную, всем понятную истину? Несомненно было одно: она не понимает его и не поймет никогда.

Они жили тогда в Балтиморе на Кэлверт-стрит. Детям было четырнадцать, одиннадцать и девять лет. Уже достаточно взрослые, они могли заподозрить неладное, если не соблюдать осторожность. Надо все время быть начеку. На следующее утро после ухода Бека Перл встала как обычно, оделась, причесалась, сварила детям на завтрак овсянку. Коди и Дженни ели молча, Эзра рассказывал длинный бессвязный сон. (Только он один был по утрам весел и разговорчив.) Дети были недовольны, что в овсянке нет изюма. Никто не поинтересовался, где Бек. По понедельникам он часто уезжал, когда они еще спали. И, случалось, отсутствовал целую неделю. Ничего необычного в этом не было.

В пятницу, в конце вечера, она сказала, что Бек задерживается. Он собирался повести детей в цирк лилипутов, и Перл обещала пойти с ними вместо него. Минула еще неделя. Близких друзей у нее не было, и если в бакалейной лавке она встречала случайную знакомую, то говорила как бы невзначай, что, к счастью, сегодня ей не надо тратить мясные карточки. «Муж уехал по служебным делам», – поясняла она. Люди равнодушно кивали. Бек почти всегда находился в разъездах. Многие даже не знали его в лицо.

Назад к карточке книги "Обед в ресторане «Тоска по дому»"

itexts.net

Обед в ресторане «Тоска по дому». Содержание - Энн Тайлер Обед в ресторане «Тоска по дому»

И все же (впрочем, это мое личное мнение) фигура Эзры Тулла неоднозначна. Сочувствуя ему, отдавая должное его доброте и самопожертвованию, иногда невольно становишься на позицию Коди по отношению к брату. И тогда доброта его кажется нерешительностью, рассудительность — безволием, а привязанность к матери — удобной формой существования. Судьба Эзры — тоже результат полученных в детстве психологических травм. Впрочем, читатель волен сам анализировать и ставить свои собственные «отметки». Да и так ли это легко — оценить чужую жизнь!

Младшая из детей Перл — Дженни — в отличие от братьев предстает в романе словно сотканной из разных лоскутков — разных черточек характера. Иногда создается впечатление, что под именем Дженни существуют как бы разные люди. Однако все это — она. А разность вызвана тем, что характер Дженни дан в развитии, в нелегком пути к счастью, а главное — к самой себе. Кроме того, автору удивительно точно удалось передать состояние женщины, обусловленное различными поворотами судьбы. Одна среда — и перед нами один человек; что-то резко изменилось в жизни — и он уже, как говорится, «тот, да не тот». Дженни по профессии детский врач, и это, конечно же, очень важно для идеи романа. Но еще важнее личная судьба Дженни. Будучи уже второй раз разведенной, она выходит замуж за Джо — человека, от которого жена ушла, оставив шестерых детей. Да и у Дженни есть дочь — ребенок от второго брака. И Дженни с поистине потрясающей самоотверженностью берется за создание новой семьи. Сколько мудрости, любви и тепла, оказывается, существует в человеке. И как прекрасен он, посвящая себя другим. Впрочем, Дженни живет и для себя. В этом ее главное различие с матерью. Она не «делает что-то для чего-то», а вольно существует в этом детском хороводе и дома, и на работе. И получает от этого счастье, несравнимое с другими жизненными благами.

В романе «Обед в ресторане „Тоска по дому“», казалось бы, нет широких социальных обобщений. Однако жизнь и быт сегодняшней Америки даны Энн Тайлер с почти документальной точностью и жестокостью. Условия жизни и духовный мир рядовых американцев впечатляют тем сильнее, что никак не подчеркиваются автором, а свободно вплетаются в неторопливое повествование, побуждая нас к собственным выводам.

Вот чему учит сына Бек Тулл (еще до своего ухода из семьи): «Никогда не доверяй людям, которые начинают фразу со слов откровенно говоря…Если хочешь что-нибудь продать, никогда не смотри покупателю прямо в глаза… Мы можем рассчитывать только на себя…»

Это заповеди человека, желающего чего-то достичь в американском обществе. И хотя Коди Тулл будет вспоминать наставления отца с иронией, он окажется вполне способным учеником… Как кошмар проходит в жизни Эзры война США в Корее, беспрестанно беспокоящая его воображение… Вскользь упоминается женщина, у которой сын подорвался на мине за тысячи километров от родного дома…

Но, пожалуй, более всего впечатляет тема, составляющая важнейшее звено в цепи мироощущения автора, — тема невозможности человека показать свое лицо. Ведь на человеческом лице, если оно искренне, читается все — и радости, и печали. И не дай бог, люди узнают, что у тебя что-то не в порядке. Америка не любит неудачников. Пожалуй, в этом заключается причина и властного, мучающего себя и других характера Перл Тулл, и вызывающей агрессивности Коди, и отчаянного стремления Дженни выйти замуж. Только бы не хуже, чем у других. Не важно, кем ты являешься на самом деле и что из себя представляешь, важно — кто ты в глазах общества. И потому — прочь угрызения совести, нерешительность, раскаяние! Побеждает сильнейший!

Незадолго до своей смерти Перл почти совсем теряет зрение. И часто просит Эзру почитать вслух записи в ее дневнике. Записям этим почти три четверти века. День за днем читает Эзра о ныне кажущихся ничтожными, а в свое время таких важных событиях: «Ездила с Алисой в город. В магазине у мистера Солтера взвесилась на новых весах…», «Купила десять ярдов полушерстяной ткани пурпурного цвета…», «Сварила шоколадное бланманже для нашего кружка литературы и искусства…», «Еще раз взвесилась в магазине мистера Солтера…» — и ничто не отражается на лице Перл. Ни радость, ни осуждение, ни печаль. Но вот одна запись привлекает ее внимание.

«— „Сегодня рано утром, — прочел он вслух, — пошла за дом полоть огород. Стояла на коленях на земле возле конюшни, в грязном фартуке, пот струился по спине. Я вытерла лицо рукавом, потянулась за совком и вдруг подумала: ей-богу, сейчас я совершенно счастлива“.

Мать перестала качаться, замерла.

— „…из окна дома Бедлоу слышались звуки фортепиано, девочка разучивала гаммы… навозная муха жужжала в траве, и я поняла, что стою на прелестной маленькой зеленой планете. Не знаю, что меня ожидает, но у меня была эта минута.И она принадлежит мне…“ — На этом запись обрывалась. Эзра умолк.

— Спасибо, сынок, — поблагодарила мать. — Не надо больше читать».

Энн Тайлер — блестящий мастер художественной детали. Лейтмотив одиночества героев романа выразительно передается и через окружающую их обстановку — приходящие в упадок города, разрушающиеся вокзалы, однообразный городской пейзаж — и через судьбы второстепенных персонажей (друга Эзры Джосайи, миссис Скарлатти, посетителей ресторана). Большинство людей в романе одиноки, неприкаянны, несчастливы.

При всем этом «Обед в ресторане „Тоска по дому“» нельзя назвать произведением пессимистичным, безысходным. Автор избегает легких решений судеб, «хеппи-энда», однако наполняет роман верой в общность людей, в возможность человека проявить в своей жизни лучшие черты, которыми одарила его природа, существовать счастливо и свободно. С большой теплотой выписаны характеры Люка — сына Коди и Рут, — детей Джо и Дженни. Пусть они будут лучше своих родителей! Пусть жизнь улыбнется им шире!

Советскому читателю известен роман Энн Тайлер «Блага земные», а вошла Тайлер (род. в 1941 г.) в американскую литературу в 60-е годы (первый роман «Если утро когда-нибудь настанет» вышел в 1964 году), после окончания университета, на волне «молодежного романа» — волне произведений о молодом поколении Америки, созданных молодыми же писателями. Кризис представления о «великой и справедливой Америке», бушевавший в то время в связи с войной во Вьетнаме, а позднее с Уотергейтом, нашел отражение в творчестве Энн Тайлер. Все ее произведения (девять романов, многочисленные рассказы) посвящены теме гуманных отношений между людьми.

Роман «Обед в ресторане „Тоска по дому“» отмечен в США рядом литературных премий. Надеемся, что советский читатель прочтет его с интересом.

Энн Тайлер

Обед в ресторане «Тоска по дому»

1. Вы должны это знать

Незадолго до конца странная мысль пришла в голову Перл Тулл. Губы ее дрогнули, дыхание участилось, и сын, сидевший рядом, наклонился к ней.

— Вам бы надо… — прошептала она. — Вам бы надо было завести…

Вам бы надо было завести еще одну мать — вот что она имела в виду, — так же как мы завели еще детей, когда наш единственный ребенок едва не умер. Ее первенцем был Коди. Не Эзра, который сейчас сидел рядом, а Коди, шалун и непоседа, трудный мальчик, их поздний ребенок. Они с мужем решили: хватит одного. И вот Коди заболел крупом. В 1931 году болезнь эта считалась очень опасной. Перл совсем потеряла голову. Повесила над детской кроваткой байковую простыню. Поставила на горячую плиту сковородки, кастрюли, ведра с водой. Собирала под простыней пар. Мальчик дышал прерывисто и тяжело — казалось, что-то тащат сквозь утрамбованный песок. У него был сильный жар. Волосы прилипли к вискам. К утру он заснул. Перл уронила голову на грудь и уснула в кресле-качалке, так и не выпустив из рук металлическую перекладину кроватки. Бек был в отъезде — он вернулся домой, когда самое страшное осталось позади; Коди уже ковылял по комнате, правда, еще хлюпал носом и слегка покашливал, но Бек и внимания на это не обратил.

www.booklot.ru

Читать онлайн "Обед в ресторане «Тоска по дому»" автора Тайлер Энн - RuLit

— Господи! — с улыбкой сказала она. — Как же ты вырос!

Он отстранился.

— Ты уже совсем большой, можешь быть мне опорой.

— Но мне всего только четырнадцать, — сказал Коди, соскользнул со стула и вышел из комнаты.

Дверь ванной была закрыта. Он услышал звук льющейся воды. Напевая песенку «Зеленые рукава», Эзра принимал душ. Коди приоткрыл дверь, просунул руку в ванную и до упора отвернул над раковиной кран с горячей водой. Он прошел по всему дому — от кухни до подвала, — открывая все краны с горячей водой. Нельзя сказать, что он делал это с удовольствием.

— Тулл? — спросил незнакомый мужчина.

— Да.

— Это дом семьи Тулл?

— Да.

— Дэррил Питерс, — представился гость, протягивая визитную карточку.

Коди отхлебнул пива и взял карточку. Рассматривая ее, он машинально встряхивал бутылку, чтобы получилось побольше пены. Он был в одних джинсах.

Стоял жаркий августовский день. А в доме было прохладно, и в гостиной царил полумрак, сквозь спущенные шторы пробивался свет полуденного солнца. Мистер Питерс нерешительно заглянул в дом, но остался на веранде со шляпой в руках. Для августовского дня он был одет слишком тепло.

— Та-ак… — Коди толкнул босой ногой затянутую сеткой дверь. Мистер Питерс вошел в прихожую.

— Ваша мама дома? — спросил он.

— Нет, на работе.

— В таком случае ваш… Эзра Тулл — ваш отец?

— Это мой брат.

— Ах вот оно что.

— Он дома.

— В таком случае… — произнес мистер Питерс.

Коди поднялся наверх в комнату Дженни. Сидя на полу, Эзра и Дженни играли в шашки. Эзра, в шортах и дырявой майке, гладил свою кошку Алисию и хмуро смотрел на доску.

— Там внизу тебя спрашивают.

Эзра поднял голову.

— Кто?

Коди пожал плечами.

Эзра поднялся и, прижимая к себе кошку, направился к двери. Коди проводил его до лестницы, облокотился о перила и стал подслушивать.

Эзра вошел в гостиную.

— Вы хотели меня видеть? — услышал Коди его вопрос.

— Эзра Тулл?

— Да.

— В таком случае… наверное, это ошибка?

— Какая ошибка?

— Я из похоронного бюро «Мирные холмы», — сказал мистер Питерс, — мы полагали, что вас интересует приобретение земельного участка для могилы.

— Для могилы?

— Я думал, это вы прислали нам по почте заказ. Вот ваша подпись: Эзра Тулл. «Да, я намерен приобрести вечное прибежище для себя и своих близких. Надеюсь, ваш агент посетит меня».

— Я ничего такого не писал, — сказал Эзра.

— Значит, это не вы прислали? Вас не интересует приобретение земельного участка для могилы?

— Нет.

— Этого следовало ожидать, — пробормотал мистер Питерс.

— Извините за беспокойство, — сказал Эзра.

— Ничего страшного. Теперь мне все ясно, заказ прислан не вами.

— Может, когда я подрасту…

— Не волнуйся, сынок, ничего страшного.

Коди поднялся на душный третий этаж, где на его кровати, прислонясь к стене, сидела Лорена Шмидт. Она появилась в этих краях недавно — смуглая, черноволосая девушка. Она накручивала локон на палец.

— Кто это? — спросила она Коди.

— Из похоронного бюро.

— Ой!

— Он приходил к Эзре.

— А кто такой Эзра?

— Мой брат, дурочка.

— Откуда же мне знать? — возразила Лорена. — Тот паренек внизу — твой брат? Такой белокурый, красивый.

— Эзра? Красивый?

— Мне понравилось его лицо, — сказала Лорена. — Такое серьезное. И его светло-серые глаза.

— У меня тоже серые глаза.

— Ну и что?

— Вдобавок он припадочный.

— Да брось ты.

— Он только с виду такой. Вроде нормальный. И вдруг — хлоп! Катается по полу, на губах пена…

— Вот ужас!

— Точно. Многие просто боятся его. Когда он в таком состоянии, я один могу подойти к нему.

— Врешь ты все. — Лорена потянулась к изголовью кровати и приподняла штору. — Вон идет твоя мать.

— Не может быть! Где?

Лорена с усмешкой повернулась к нему. Передний зуб у нее был обломлен, и это придавало ее лицу неуверенное выражение, словно она сомневалась в себе.

www.rulit.me

Обед в ресторане «Тоска по дому» читать онлайн, Тайлер Энн и Ф. А. Лурье

Надежды Энн Тайлер

Вряд ли найдется человек, который в своей жизни хоть раз не улыбнулся, глядя на маленького ребенка. Вот двухлетний карапуз бежит к маме, быстрее, еще быстрее — ай, свалился! Но нет, не больно. Только испугался. И так, со страхом, смотрит на маму: что-то будет? Но та улыбнулась, взяла его на руки, что-то шепнула. Еще секунда — и малыш весел и беззаботен. Вон девочка с бантом — таким большим, что кажется, подуй ветерок посильнее, и хозяйку его унесет как на воздушном шаре, — старательно называет все, что попадается на глаза: «Шабака!», «Гагазин!», «Коша!». Сколько в ней света от радости постоянных открытий! Вот солидно вышагивают двое близнецов. Господи, как же только родители различают их? Ведь как две капли воды. Хотя нет. Тот, что справа, повыше, и глаза у него голубые, а слева… впрочем, и у того, что слева, тоже голубые глаза!.. Как хочется счастья для всех них!

А что же говорить о собственных детях? Все мы видим их в будущем талантливыми, счастливыми и благородными, как герои тех сказок, что рассказываем им с пеленок. Мечтаем, чтобы они стали крупными учеными, артистами, спортсменами и обязательно — хорошими, порядочными людьми. Дети растут. Дерутся и мирятся. Идут в школу. Приносят «двойки» и «пятерки». Влюбляются. Уходят из дома. Женятся. Разводятся. Сами заводят детей. Приходят в гости. И иногда спрашивают родителей: «Скажи, почему я такой?» Спрашивают в Москве и Париже, в Костроме и Нью-Йорке.

Роман американской писательницы Энн Тайлер «Обед в ресторане „Тоска по дому“» — это история одной семьи, семьи Тулл. Вернее, пожалуй, история воспитания Перл Тулл трех ее детей. Охватывая по времени значительный отрезок — более полувека, — книга эта производит впечатление осознанной замкнутости. Замкнутости на формировании человеческого характера именно в семье. И хотя герои много ездят, перемещаются, в ключевые моменты своей жизни они оказываются собранными в доме Туллов в Балтиморе, небольшом провинциальном городе Соединенных Штатов, а причины своих взлетов и падений, поражений и удач рассматривают как бы через призму сформировавшихся в детстве устремлений.

Роман лишен напряженной внешней интриги, столь привычной для нас в последнее время в американском искусстве. Простая жизнь простой семьи предлагает нам, однако, немало нравственных проблем и раздумий, моментов острого сопереживания населяющим книгу людям.

Перл Тулл, поздно выйдя замуж, получает неожиданный удар судьбы: муж бросает ее с тремя детьми. Возраст Перл не оставляет ей надежд на повторный брак, да и склад ее характера не позволяет признаться ни детям (старшему из них, Коди, в этот момент четырнадцать лет, младшей, Дженни, — восемь), ни близким в своем неожиданном одиночестве. Долго будет скрывать она правду, сначала еще надеясь на возвращение мужа, потом уже и перестав надеяться. И не напишет мужу ни одного письма, хотя знает его часто меняющиеся адреса. В самом этом разрыве уже проявляется главная, пожалуй, для автора романа черта: объемный показ ситуации, правда одной и другой сторон. Энн Тайлер мягко советует читателю не судить о человеке резко и определенно, постараться разобраться в нем, а выводы сделать, может быть, не столько о нем, сколько для себя. Казалось бы, в силу ситуации мы должны целиком и полностью осудить сбежавшего от семьи Бека Тулла и встать на сторону Перл. Однако что-то не позволяет этому произойти. Пока мы еще не понимаем, что именно. Но, признаемся, сказанное в самом финале романа Беком об уже покойной Перл: «Она доконала меня… Убила все хорошее, что было во мне…» — не кажется нам столь уж неожиданным. Ибо, замкнувшись на воспитании детей. Перл опирается на свою непоколебимую шкалу ценностей, мало заботясь об их собственном мнении и личностных особенностях.

О это «волевое» воспитание, когда к ребенку, а позднее к подростку относятся не как к человеку, а как к объекту для приложения собственных сил, — сколько вреда оно приносит! Дети вырастают либо пассивными, лишенными собственной воли, либо агрессивными, ополчившимися на весь мир.

Перл Тулл довелось испытать это сполна на себе. А ведь делалось все из побуждения «как лучше». Впрочем, пожалуй, почти сразу возникает вопрос: что движет Перл в ее неуемном, фанатическом подчинении всей жизни воспитанию детей? Только ли любовь к ним? Нет, основной деятельной пружиной для нее является, на мой взгляд, чувство мести: «Воспитаю несмотря ни на что! Назло всему!» Назло ушедшему Беку, назло собственной неудачливой юности, назло себе (она ведь так боготворила мужа первое время их знакомства), назло даже самим детям, которые, кажется, только тем и занимаются, что мешают воспитывать себя! Воспитание назло неотделимо от властности и лжи. В нем нет места признанию собственных ошибок и взаимному уважению. Оно порождает комплексы и злобу. Выросшие в таких условиях часто переносят свои детские впечатления на вообще понятие «семейная жизнь». Она кажется им каким-то изнурительным бременем, сковывающим свободу человеческой самореализации. Выросши, дети Перл, кроме среднего, Эзры, с радостью оставляют материнское гнездо, казавшееся им тюрьмой, и не очень-то охотно навещают его, даже став совершенно самостоятельными людьми.

На протяжении всего романа семья Тулл собирается тихо и чинно пообедать в ресторане, принадлежащем Эзре, ресторане с символическим названием «Тоска по дому». И каждый раз семейный обед кончается ссорой — сталкиваются характеры, самолюбия, никто не хочет уступить и смолчать. Самые близкие по крови люди кажутся чужими друг другу. Мысленным взором Эзра «увидел… пустынный тротуар, по которому, отвернувшись друг от друга, идут члены их семьи».

Более того, в дальнейшей жизни дети часто поступают как бы назло своему детству — замкнутый круг!

Пожалуй, наиболее очевидно прослеживается это в судьбе старшего сына, Коди. С самого раннего возраста Коди испытывает болезненное чувство зависти к своему брату. Брат представляется Коди маминым любимчиком, везунчиком, который совершенно недостоин милостей судьбы и людей. Интересно наблюдать, как автор, с одной стороны, «подкрепляет» придирки и подозрения Коди, с другой же — показывает их преувеличенность, а временами просто маниакальность.

Коди становится преуспевающим деловым человеком, экспертом по научной организации труда, а детское чувство зависти к брату не проходит, принимая новые формы. Он отбивает невесту у Эзры. Отбивает не из любви, а опять-таки назло, из самолюбия и болезненного тщеславия. Приносит ли это ему облегчение? Вряд ли. Комплексы, приобретенные в детстве, продолжают жить. В какой-то момент кажется, что вся жизнь Коди подчинена одной цели — ущемить брата, сделать ему больно.

Эзра, безусловно, симпатичен автору. Любопытно сочетание страдательности и как бы везучести в его судьбе. В отличие от Коди, который, что называется, «сделал себя», Эзре вроде бы все идет само в руки. Девушки всегда обращают на него больше внимания, чем на брата, хотя он не прилагает для этого никаких усилий, да, кажется, и не замечает своего успеха в их глазах. В его руки попадает собственное дело — ресторан с хорошей репутацией. И опять же никаких шагов для этого он не предпринимал. Везение!

Однако разве меньшего напряжения ума и души человека, чем удачно сделанная карьера, требует формирование нравственных установок в жизни? Постоянное внимание к людям, нежелание хоть чем-то обидеть их, мучительные переживания из-за допущенной бестактности или, пусть и невольной, жестокости?

Именно Эзра является хранителем семьи. Причем если брат из их детства вспоминает лишь тяжелые, черные эпизоды, то Эзра находит то, что их объединяло, что давало заряд надежды и веры на всю жизнь. Судьба Эзры не очень-то сложилась. После Рут он не может или не желает полюбить другую женщину. Да еще беспокоит какая-то сомнительная опухоль. Ему около сорока. Смерть матери обнажает его одиночество и в какой-то мере пустоту жизни. Однако и в день похорон он устраивает семейный обед в ресторане. Как хочется, чтобы хоть смерть матери сблизила чужих родных людей.

И все же (впрочем, это мое личное мнение) фигура Эзры Тулла неоднозначна. Сочувствуя ему, отдавая должное его доброте и самопожертвованию, иногда невольно становишься на позицию Коди по отношению к брату. И тогда доброта его кажется нерешительностью, рассудительность — безволием, а привязанность к матери — удобной формой существования. Судьба Эзры — тоже результат полученных в детстве психологических травм. Впрочем, читатель волен сам анализировать и ставить свои собственные «отметки». Да и так ли это легко — оценить чужую жизнь!

Младшая из детей Перл — Дженни — в отличие от братьев предстает в романе словно сотканной из разных лоскутков — разных черточек характера. Иногда создается впечатление, что под именем Дженни существуют как бы разные люди. Однако все это — она. А разность вызвана тем, что характер Дженни дан в развитии, в нелегком пути к счастью, а главное — к самой себе. Кроме того, автору удивительно точно удалось передать состояние женщины, обусловленное различными поворотами судьбы. Одна среда — и перед нами один человек; что-то резко изменилось в жизни — и он уже, как говорится, «тот, да не тот». Дженни по профессии детский врач, и это, конечно же, очень важно для идеи романа. Но еще важнее личная судьба Дженни. Будучи уже второй раз разведенной, она выходит замуж за Джо — человека, от которого жена ушла, оставив шестерых детей. Да и у Дженни есть дочь — ребенок от второго брака. И Дженни с поистине потрясающей самоотверженностью берется за создание новой семьи. Сколько мудрости, любви и тепла, оказывается, существует в человеке. И как прекрасен он, посвящая себя другим. Впрочем, Дженни живет и для себя. В этом ее главное различие с матерью. Она не «делает что-то для чего-то», а вольно существует в этом детском хороводе и дома, и на работе. И получает от этого счастье, не ...

knigogid.ru


Смотрите также